Без права подписи - Айлин Лин

— Садись.

Егор сел.

— Как звать?

— Егор Лаптев.

— Кто прислал?

— Антон Орлов.

Адвокат медленно кивнул.

— Орлов… ясно.

Помолчал секунду, не отводя от него пристальных чёрных глаз.

— А Орлову кто велел приставить тебя ко мне?

Егор развёл руками, на что старый адвокат криво усмехнулся, и сам себе ответил:

— Впрочем, я и без того знаю. Елена Никитична, — помолчал. — Ладно, — проговорил вполголоса, откинувшись на спинку стула. Потёр переносицу. — Ладно… Итак, помирать мне покамест не с руки. Спасибо, что уберёг. Как полагаешь, — спросил после короткой паузы, — есть ли смысл нынче же менять жильё?

— Есть.

— И я того же мнения.

Помолчали немного.

— Тогда этой ночью мне надобно уйти отсюда так, чтобы меня не видели ни трактирщик, ни жильцы. Сможешь всё приготовить?

— Смогу.

— Хорошо.

Громов придвинул к себе чистый лист бумаги, взял перо.

— Посиди ещё, обожди. Мне надо записку черкнуть, после снесёшь по адресу.

Егор кивнул и принялся ждать.

Адвокат писал быстро, только один раз замер с пером в воздухе, будто подбирал точное слово. Закончив, присыпал письмо песком, стряхнул лишнее, перечитал и долго сидел, глядя на лист так, словно хотел передумать, но, тряхнув головой, сложил послание в конверт, запечатал, вывел адрес.

— Ступай.

Егор встал, взял конверт и, кивнув на прощание, вышел вон.

* * *

Донесение принесли утром, когда Горчаков только сел завтракать.

Он прочитал раз, затем второй. Опасно прищурившись, посмотрел в окно. Шёл снег крупными хлопьями, укрывая чёрную землю белым покрывалом. Природное спокойствие резко контрастировало с тем, что творилось у него на душе и в мыслях. Всё его нутро клокотало в бессильной злобе, но он старался держать себя в руках.

Андрей Львович Ратманов, профессор Института гражданских инженеров, подал заявление в Технико-инспекторский комитет Министерства путей сообщения. Причина — найденные нарушения при строительстве моста через Неву. Ненадлежащее качество раствора и металл, не соответствующий заявленному сорту.

Горчаков сам взял кофейник и налил себе в чашку.

Ратманов. Он не знал его лично, но слухи доходили: нелюдимый, принципиальный, с репутацией человека неподкупного и запугать сложно, нет родни, соответственно, нет рычагов давления. А ещё его заключения в судах принимали без возражений.

Князь медленно отпил кофе.

Кто привёл Ратманова к мосту? Вот что было важно. Профессора на стройки просто так не ходят. Его позвали, и уже на месте он увидел всё, что надо и не надо.

— Рыбаков! — хрипло крикнул Горчаков, дверь открылась немедленно. — Узнай, кто из чужих в последнюю неделю бывал на стройке у Смольного.

— Понял, Алексей Дмитриевич.

— И Власова ко мне. Сейчас же.

Итак, технико-инспекторский комитет назначит проверку. Это займёт время, где-то неделю, может, даже две. До сдачи моста у него было целых девять месяцев, в течение которых он планировал закрыть явные косяки. Сейчас же у него всего дней десять, чтобы успеть замести следы.

Трещину на устое замазать так, чтобы новый шов не отличался от старого цветом. Это можно сделать за два дня. С балками с плохим металлом будет сложнее. Их много, и они уже в конструкции. Поменять всё не получится, а вот крайние, те, что на виду, заменить на нормальные вполне.

Горчаков постоял у окна ещё минуту. Потом вернулся к столу, взял донесение и аккуратно сжёг его над пепельницей.

К тому моменту, как придёт комиссия, на стройке всё будет в порядке, заявление Ратманова должно превратиться в пустые слова…

Глава 21

Пролётка остановилась на Шпалерной, не доезжая угла с Литейным.

Ратманов ждал у низкой двери в торцовой стене. Дверь была серая, окованная железом, с облупившейся на косяке краской, у порога чернела наледь, истоптанная сапогами. Рядом с Андреем Львовичем стоял незнакомый мне человек лет пятидесяти восьми, может, старше, в форменном пальто с потёртыми пуговицами и в шапке, надвинутой низко на глаза. Лицо у него было такое, что, встретив через час на улице, и не вспомнишь.

— Казаринов Степан Павлович, — представил его Ратманов. — Служит в канцелярии суда третий десяток лет. Добрый знакомый, — моего имени называть не стал.

Казаринов скользнул по мне нечитаемым взглядом: по тулупу и картузу, задержался на усах.

— Идите за мной, проведу так, что никто не узнает, — проговорил он без всяких вступлений. — У главного входа уже стоят. Двое у колонн, третий в вестибюле.

Макар придержал дверь, я вошла сразу за Казариновым, следом шагнул Ратманов, последним мой телохранитель. Внутри пахло сыростью, смесью плесени и извести. Узкий коридор с низким давящим потолком уходил во тьму, в конце которой виднелся слабый свет. Слева тянулись стеллажи с папками и свёртками, перевязанными бечёвкой. Тысячи чужих имён и бед, давно сведённых к бумаге и подшитых в дело. Степан Павлович шёл быстро, не оглядываясь. Подошли к неприметной двери, провожатый отпер её ключом. Дальше наш путь лежал по лестнице. На втором этаже стало намного светлее. Широкий коридор, высокие окна, натёртый до блеска тёмный паркет. Навстречу дважды попались чиновники с папками. Они глянули на нас мельком и прошли мимо, не сказав ни слова.

Казаринов остановился у двери с цифрой «4».

— Это комната для свидетелей и поверенных, смежная с залом. У вас ещё есть время, чтобы подготовиться, — и ушёл, не прощаясь.

Я дёрнула ручку вниз и дверь с тихим скрипом отворилась. Ратманов и Еникеев остались снаружи, я же прошла в небольшую комнату, скромно обставленную: стол, несколько стульев, вешалка, узкое зеркало в тёмной раме.

Более не медля, вынула из сумки платье, встряхнула пару раз, повесила на спинку стула и принялась споро переодеваться: сбросила тулуп и картуз, отклеила усы, вынула шпильки из волос, переплела косу. Сняла рубашку, под который на мне красовался жилет из двойного холста с нашитыми изнутри тонкими железными пластинами.

Мой особый заказ, сделанный за два дня до отъезда в Гатчину. Тяжёлый. Жёсткий. Натиравший подмышками и давивший на рёбра так, что хотелось сорвать его к чёрту и забыть как страшный сон.

Звонарёв со смешком рассказал, как его встретил мастер: тот сперва долго разглядывал рисунок, потом заказчика. И с каждой секундой на его лице всё явственнее читалось желание покрутить пальцем у виска. Но стоило Борису Елизаровичу вынуть серебряную монету, как недоумение мигом уступило место деловитости и он, улыбнувшись, уточнил, какой толщины нужен лист?