Без права подписи - Айлин Лин

под этим именем нанимала людей. Иными словами, сама она не считала возможным открыто именовать себя Оболенской. Это обстоятельство косвенно подтверждает, что её притязание на означенное имя небесспорно.

В груди у меня всё сжалось от досады и злости. Хорошо работают люди князя, просто отлично.

Громов ответил не сразу. Налил себе воды из графина. Выпил. Поставил стакан. Поправил бумаги. За эти десять секунд в зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то в заднем ряду шаркнул сапогом по полу.

— Ваше высокородие, лицо, бежавшее из незаконного заключения, устроенного её попечителем, имело все основания полагать, что немедленное возвращение под собственным именем поставит под угрозу и свободу её, и самую жизнь. Употребление вымышленного имени в таких обстоятельствах есть мера самосохранения, а не отказ от собственных прав. Человек, которого удерживали незаконно, вправе скрыться от тех, кто его удерживал. Закон не велит ему добровольно идти к обидчику и объявлять себя.

В первом ряду кто-то кашлянул, приглушая смех.

Адвокат князя презрительно скривил губы.

Судья поднял голову от бумаг.

— Суд считает необходимым задать истцу вопрос непосредственно. Прошу лицо, именующее себя Александрой Николаевной Оболенской, встать и ответить суду.

Я встала.

Народ тут же посмотрел на меня. Судья, секретарь, писец, публика на скамьях. Горчаковы тоже повернули головы.

— Назовите ваше имя, отчество и фамилию, — велел судья.

— Оболенская Александра Николаевна.

Тон вышел ровным, хотя я едва сдерживала дрожь.

— Год рождения?

— Тысяча восемьсот семьдесят третий.

— Имя отца?

— Николай Александрович Оболенский.

— Матери?

— Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.

Судья слушал, склонив голову набок, взял в руки мой паспорт.

— Родинку на затылке, упомянутую в паспорте, суд вправе освидетельствовать.

— Да, конечно, — кивнула я.

Судья бросил взгляд на секретаря, и тот подошёл ко мне. Мне пришлось поднять волосы повыше. Кто-то на скамьях подался вперёд. Я чувствовала интерес толпы буквально кожей. Пальцы секретаря коснулись моей шеи, потёрли родинку в попытке стереть. Через некоторое время он, сказав мне, что закончил, отступил. Вернувшись к столу судьи, что-то ему шепнул.

В зале ждали, затаив дыхание.

— Совпадает с описанием в паспорте, — вынес вердикт Веригин. Помолчал, с интересом глядя на меня поверх пенсне. — В период после побега вы проживали под именем Лебедевой Елены Никитичны. Объясните суду причину.

— Ваше высокородие, объявись я под собственным именем, меня бы вернули в лечебницу в тот же день. Я решила, что в образе Елены Лебедевой у меня больше шансов дожить до суда.

Громко охнули зрители, зашептались.

— Садитесь, — кивнул судья.

— Ваше высокородие, — вскочил Голубев, — наличие родинки само по себе не исключает того, что перед нами лицо, осведомлённое об особых приметах подлинной Оболенской. Такими сведениями могла располагать сиделка лечебницы, человек из прислуги, всякий, кто знал семью.

— Совокупность доказательств, — негромко, но веско молвил Громов, — включает метрику, паспорт, почерковедческое заключение, свидетельства двух лиц, знавших семью лично, и непосредственное освидетельствование судом. Суду угодно будет решить, что перед ним: доказательства или догадки.

Голубев покраснел и заткнулся, сел на свой стул.

Судья закрыл папку, снял пенсне, протёр стёкла платком и снова надел.

— Суд, рассмотрев представленные материалы, признаёт, что ходатайство подано Оболенской Александрой Николаевной. Личность просительницы установлена. Слушание по существу дела назначить особо, — договорив, встал, зал поднялся следом, и, не спеша, вышел.

Илья Петрович тяжело опустился на стул рядом со мной. Взял стакан с водой и выпил до дна.

— Ну, — выдохнул он устало. — Начало положено.

Глава 22

Интерлюдия

Фрезе жил на Фурштатской в приличном трёхэтажном доме, с чистым крыльцом и широкой входной дверью. У парадной была прибита дощечка с несколькими медными табличками, потускневшими настолько, что имена на них приходилось разбирать буквально по буквам. Илья Петрович остановился подле, сощурился, с трудом нашёл нужную фамилию.

— Седьмая квартира.

Лаптев коротко кивнул и начал подниматься.

Дверь открыла немолодая женщина в тёмном платье, с гладко зачёсанными волосами и с нарочитой вежливостью на лице.

— Добрый вечер… — заговорил было Громов, снимая шляпу, но его твёрдо перебили:

— Добрый, но доктор не принимает.

— И всё же, позвольте представиться, — и не подумал отступить адвокат, — присяжный поверенный Громов Илья Петрович. Дело срочное и касается лично Ивана Устиновича. Будьте добры доложить.

— Господин Громов, доктор болен, мне велено никого к нему не пускать.

— Голубушка, — улыбнулся Илья Петрович мягко, — я вас отлично понял. Но ежели доктор после узнает, что я приходил по делу, касающемуся его имени и чести, а вы нас не пустили, он будет недоволен вами и весьма…

Женщина, поджав губы, снова посмотрела на него, потом на Егора, на котором её взгляд задержался дольше и без всякой симпатии.

— Стало быть, всё же доложите, — с нажимом добавил адвокат.

Она распахнула дверь пошире и, коротко кивнув, чтобы заходили, отправилась вглубь квартиры.

Громов первым вошёл в прихожую. На вешалке висела шуба с бобровым воротником. На столике под зеркалом лежали перчатки, раскрытый календарь и футляр для очков. В дальней комнате кто-то надсадно закашлялся.

Женщина вернулась через несколько минут всё с тем же недовольным лицом, но теперь к недовольству прибавилась обречённость.

— Пожалуйте.

Она провела их по коридору, потом через небольшую гостиную, где на круглом столике стояли чашки с недопитым чаем, и ввела в кабинет.

Фрезе сидел у окна в кресле, укрытый до пояса клетчатым пледом, хотя в комнате было натоплено так, что стекло слегка запотело по краям. Ему было лет шестьдесят с лишним, некогда, вероятно, дородный, а теперь как-то опавший, уменьшившийся, с жёлтым оттенком кожи и руками, неподвижно покоившимися на подлокотниках. На столике рядом стояли склянки и коробка с порошками. Раскрытая книга лежала корешком вверх.

Мужчина поднял глаза на Громова.

— Илья Петрович, — произнёс он без вопросительной интонации. — Давно мы с вами не встречались. Садитесь.

Громов кивнул и устроился на стуле напротив. Лаптев замер у двери и сразу будто сделался частью мебели.

— Иван Устинович, буду краток, — начал адвокат. — Вижу, вам не до бесед и гостей. Скажите: когда вы последний раз принимали пациентов?

Фрезе посмотрел сперва на него, потом в окно.

— Весной прошлого года я уехал в Карлсбад первый раз, затем посетил воды ещё раз, но, увы, лучше мне не стало… Врачи прописали покой, запретили службу, приёмы и поездки.