Без права подписи - Айлин Лин

сундуки, теперь сидит в своей лечебнице тише воды. До второго слушания из дома выйти побоится, не то что снова к поезду сунуться. Он знает: второй раз живым его не выпустят.

Помолчали, каждый думая о своём.

— А что там с Александрой и Громовым? — и требовательно посмотрел сыну в глаза.

Андрей встал и прошёл к окну. Снег за стеклом усилился; теперь он падал крупнее и лип к тёмным рамам.

— Возьмём заложников, — спокойно ответил, не оборачиваясь. — Тех, кто дорог нашей сиротке. У неё при доме целый выводок преданных стариков: нянька, подруга этой няньки, старик при хозяйстве. Люди, за которых она держится. Уверен, девочка пойдёт на любую сделку, лишь бы с ними ничего не случилось. Напишет отказ от иска в тот же час, как получит весточку, что все трое у нас. Думаю, и одного было бы вполне достаточно, но я решил брать всех зараз для верности.

— А Громов?

— Громова ищем. Дюже прыткий и осторожный старик… Но рано или поздно и его прижмём, скорее рано… Дом обложен второй день, — продолжил докладывать Горчаков-младший. — Порядок жизни установлен. Старик с коромыслом утром и вечером ходит за водой. Бабы днём в лавку и на рынок. К девяти ставни закрывают, к десяти гасят лампы. Снаружи охраны не примечено. И тем не менее…

— Ну? — поторопил сына князь.

— Меня не покидает смутное беспокойство, а если всё сорвётся? Что тогда? Как повлиять на девчонку? — обернулся он к отцу.

Горчаков растянул губы так, что у Андрея похолодели руки.

— Тогда остаётся Миша.

— Какой ещё Миша? — не понял Андрей сразу.

— Михаил Оболенский. Кузен Николая. За ним следят от самого Иркутска. В Бологом его возьмут.

Андрей вскинул брови.

— Ты мне об этом не говорил.

— Не было нужды, — сухо откликнулся отец. — Если девчонка упрётся и Громов вздумает геройствовать, если твоя ночная работа пойдёт вкривь, у нас останется ещё один вариант давления на Сашеньку.

* * *

Два дня люди Рыбакова внимательно следили за жизнью в доме на Тринадцатой линии, стараясь быть незамеченными.

Приказ действовать пришёл на закате.

Собрались на Одиннадцатой линии, в доме мещанки Ульяновой, которую Рыбаков прикормил ещё в начале декабря. Там переобулись, проверили пояса, разобрали инструмент. У главного в холщовом мешке лежали полено, обтянутое войлоком, стеклорез, связка тонких верёвок, четыре платка и склянка с хлороформом. Ножи каждый нёс свои.

В двадцать минут третьего двинулись. Шли парами, с разрывом в полквартала. На Тринадцатой поравнялись у нужного дома, потом один за другим свернули во двор и сошлись за поленницей.

Дом стоял тёмный. На втором этаже ни огонька. В щелях между ставнями тоже темно.

Главный поднял руку и один из группы сразу же отошёл к калитке со стороны Среднего и прислонился к забору, замерев на стрёме. Остальные двинулись к задней двери.

Дверь была тёсаная, дубовая, с накладным замком и засовом изнутри. Главный знал эти замки наизусть: пятирычажные с литой скобой; таких в петербургских доходных домах было без счёта, и каждый второй слесарь в городе открывал их вслепую. Он опустился на одно колено, достал из холщового мешка связку отмычек, выбрал нужную на ощупь.

Первая не пошла. Замок держал крепко, рычаги сидели плотно. Поменял отмычку, поднял ухо поближе к замочной скважине, прислушался. Металл отозвался тихим, едва уловимым щелчком. Ещё один поворот и замок сдался.

Остался засов.

С этим пришлось поработать тоньше. Мужчина достал из мешка стальной пруток с загнутым концом, просунул в щель между полотном и косяком, «нащупал» задвижку изнутри, повёл кверху. Засов пошёл, но с задержкой, явно промёрз. Кузьма не торопился. Надавил плавно, без рывка. Железо поднялось, отошло в обойму.

Подельники, зажав ножи в руках, замерли по обе стороны двери, прижавшись к стене, чтобы их не было видно.

Наконец, с замками было покончено, главный толкнул дверь, и та поддалась, тихо скрипнув.

За дверью — глухая темнота кухонных сеней. Запах дров и старой овчины.

Вожак шагнул внутрь первым, следом втянулись остальные.

Оказавшись в доме, разделились: один нырнул в коридор, другой подступил к лестнице.

Самый молодой из них пошёл в приёмную.

* * *

Зашуршало у задней двери.

Антон медленно поднял сковороду и встал.

Незваные гости ковыряли засов не очень долго. Умельцы пришли, на этой мысли Орлов презрительно скривил губы. Вот скрипнула створка, и бандиты шагнули в дом.

Антон плотнее прижался к печи. Он слышал, как они прошли через сени, а затем разделились.

Орлов дал пройти первому мимо себя, после чего шагнул вперёд и без промедления ударил сковородой наотмашь по голове. Удар у него был тяжёлый, что-то хрустнуло в черепушке, и тело врага полетело навстречу полу. Антон аккуратно перехватил падающего за ворот, опустил на пол.

Макар ждал на лестнице и в нужный момент шагнул вперёд. Ударил ребром ладони в горло раньше, чем противник успел понять, откуда он взялся. Налётчик сипло захрипел, схватился за шею, ноги у него подкосились, и он полетел вниз, гулко приложившись затылком о нижнюю ступень.

Еникеев спустился следом, перешагнул через неподвижное тело и вышел в приёмную.

Скрываться больше не было нужды. Силы сравнялись.

Антон присоединился к нему почти сразу.

Главарь рванул нож из-за пояса и, злобно оскалившись, шагнул к Орлову. Но тот ушёл от первого выпада влево, дал тому проскочить полшага вперёд и ударил снизу, под рёбра вогнав лезвие своего ножа по самую рукоять. Главарь дёрнулся, попытался развернуться, но силы стремительно его покинули, и он смог лишь сделать ещё пару шагов, прежде чем рухнуть на пол с глухим стуком.

Второй, помоложе, метнулся сбоку, рассчитывая зайти Еникееву под руку. Схватка вышла короткой и злой. Макар сбил его руку с кинжалом, вывернул до треска ломаемой кости, противник жалобно вскрикнул, но больше ничего сделать не успел, — Макар вскинул руку и вогнал свой клинок в грудь врага.

В приёмной снова стало тихо.

— Пятый на стрёме, — негромко сказал Антон.

— Я займусь, — кивнул Еникеев.

* * *

Станция Бологое

Поезд остановился с длинным паровым вздохом, и вагон второго класса, в котором ехал Михаил Константинович Оболенский, качнулся на тормозах. За окном мелькнули жёлтые пятна станционных фонарей, пробежал с колокольчиком обер-кондуктор, громко объявляя стоянку и буфет.

Михаил с трудом открыл глаза. До того он крепко спал, откинувшись в угол дивана.

— Прокофий, — позвал негромко. — Прибыли?

Прокофий, высокий седобородый мужик