Без права подписи - Айлин Лин

— Бологое, Михаил Константинович. Сорок минут стоим. До Петербурга часов пять, ежели без задержки. Давайте поужинаем.

— Да, надо поесть, а то у меня с Твери во рту один чай.

Михаил натянул тяжёлую, лисью шубу, шитую семь зим назад, — нахлобучил шапку и осторожно спустился по чугунной подножке на перрон. Мороз после вагонного тепла ударил в лицо, заставив съёжиться и поднять воротник повыше. Над станцией стоял густой пар от паровоза, сквозь который светили фонари.

Буфет оказался большим и длинным, с низким закопчённым потолком и рядами дубовых столов, покрытых белёными скатертями. Пахло щами с квашеной капустой, жареным луком и горячим хлебом. Половина столов была занята: пассажиры спешили поесть, пока стоит поезд. У дальней стены над стойкой буфетчика висели круглые часы, и маятник внутри ходил так громко, будто торопил каждого.

Михаил выбрал стол у окна и сел лицом к залу. Прокофий устроился так, чтобы видеть и хозяина и входную дверь одновременно.

Половой подлетел быстро. Молодой, гладко причёсанный на пробор, в чистом фартуке, с услужливым, улыбчивым лицом.

— Чего изволите, ваша милость?

— Щей горячих, рыбы какой есть, пирога с капустой, хлеба чёрного. И графинчик водки холодной.

— Есть судак жареный. Есть стерлядка, но та подороже.

— Стерлядку. И ещё один графинчик на всякий случай. Дорога длинная.

— Сию минуту.

Половой исчез. Михаил снял шубу, перекинул через спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу сюртука. Прокофий шубы не снял, лишь распахнул.

За соседним столом, шагах в четырёх, сидели двое мужчин в приличных сюртуках. Один помоложе, с русой бородкой и открытым лицом; второй постарше, лет сорока пяти, с серыми цепкими глазами. С виду самые обычные пассажиры. Прокофий скользнул по ним взглядом и зацепился за них, что-то его напрягло, но что именно, он понять так и не смог.

Вскоре вернулся половой с полным подносом: щи дымились, стерлядка лежала в глубокой тарелке с ломтиком лимона на краю, пирог был уже нарезан, графинчик с беленькой запотел от холода.

— Ешьте на здоровье, ваша милость.

— Благодарствую.

Михаил взялся за графин, налил себе и Прокофию. Водка была холодная, с едва уловимой анисовой ноткой.

— За последний перегон, дядюшка Прокофий.

— За возвращение, Михаил Константинович.

Чокнулись, выпили. Михаил крякнул с удовольствием и потянулся к пирогу. Прокофий сделал маленький аккуратный глоток.

Щи оказались густые, с разваренной костью, с чесночным духом и лавром. Оболенский ел молча, сосредоточенно, смакуя каждую ложку.

Он вспомнил вдруг, что ужинал в Бологом лет четырнадцать назад, когда ехал в Петербург на свадьбу родственницы. Тогда борода у него была тёмная, шаг пружинистый, а впереди не тяжба и хлопоты, а весёлый дом и музыка. Теперь борода стала наполовину седой, и ехал он к племяннице, которую не видел много-много лет, чтобы вытащить её из беды.

Наполнил вторую рюмку. Прокофий, зорко следивший за хозяином и за двумя насторожившими его типами, отрицательно качнул головой, мол, мне хватит.

— Не упрямься, давай ещё по одной, — всё равно поставил перед ним рюмку Михаил.

Пришлось выпить, раз барин настаивает.

— Помнишь, как мы с тобой из Кяхты шли в семьдесят девятом? — пустился в воспоминания Оболенский.

— Помню. Селенгинской дорогой, мороз тогда стоял лютый.

— А мне всего тридцать шесть было.

— Много с той поры воды утекло, барин.

Оболенский выпил ещё, чувствуя, как приятное тепло пошло от желудка к рукам. Потянулся за куском пирога и вдруг поймал себя на странном ощущении: тело как будто замедлилось, перед глазами поплыли круги.

Прокофий тоже ощутил непонятное. Сибиряк, который в жизни не пьянел от двух рюмок, смотрел в миску не в силах отвести взора.

— Прокофи-ий? — прохрипел Оболенский.

— А? — отозвался тот, но не сразу. — Што-то повело, барин…

Михаил хотел ответить, но язык отказывался слушаться. В ушах поднялся глухой шум, веки потяжелели. Откуда ни возьмись сбоку появился половой и с улыбкой:

— Ваша милость, второй звонок уже дали. Карета ваша подана, извольте, — услужливо поклонился.

Михаил уставился на него, не понимая, о чём тот говорит.

— Я помогу вам подняться, — вкрадчиво добавил паренёк.

Оболенского подхватили настойчивые руки.

— Прокофий… — смог молвить Михаил, прежде чем отключиться…

* * *

Сторожа Вокзального зала все звали просто Мироныч, и было ему пятьдесят шесть лет. Он служил при станции двадцать третий год, из них восемь сторожем, и знал здесь каждый угол.

Поэтому, когда в половине седьмого утра, обходя свой участок с метлой, он увидел сидящую на скамье под липой тёмную фигуру, сразу подозрительно насупился.

— Эй, любезный, проснись! — позвал громко. — Тебе тут не постоялый двор.

Но фигура не пошевелилась.

Мироныч подошёл ближе. Это был пожилой мужчина, лет под шестьдесят. На бороде у него лежал толстый слой инея. Брови тоже были в инее.

Сторож снял варежку и тронул его за плечо.

— Эй…

Незнакомец не ответил. Тогда Мироныч положил ему ладонь под подбородок и приподнял лицо. Белое, с синеватыми пятнами на скулах, синие губы плотно сжаты. Но дыхание всё же было, тонкое с еле заметным белым паром.

— Живой, — с облегчением пробормотал Мироныч, — но того гляди Богу душу отдаст.

Он бросил метлу, развернулся и побежал, насколько позволял его возраст и ревматизм, к жандармскому посту.

Глава 24

Я поспала часа четыре плохим, дёрганым сном. В итоге встала в половине пятого. Умывшись ледяной водой, принялась одеваться. Плотно перевязала грудь полотном, натянула мужскую одежду, собрала волосы, заколола шпильками; положила в сумку своё тёмно-синее выходное платье, чулки, туфли и гребень.

В пять утра в дверь заглянула Дуняша:

— Александра Николаевна, завтрак на столе.

— Илья Петрович?

— Тоже уже проснулся, ждёт вас на кухне.

Мы все молча позавтракали. Затем я натянула на себя тулуп, Дуняша свой ватный салоп, а Громов шубу и уже втроём покинули приютивший нас дом. Макар ждал подле саней.

На улице стояла предрассветная тишина. Снег прекратился давно, мороз стал крепче, и лицо сразу обожгло. В чёрном небе низко висели тучи, будто ватное одеяло, под которым спал город.

Извозчик с заиндевевшими усами дремал, опершись о передок саней. Макар коротко свистнул и тот встрепенулся.

— На Литейный, дом четыре.

— Понял, барин.

Мы сели, и сани тронулись.

По Пятой линии шли ходко, — улица пустая, ни одного экипажа навстречу. В