Без права подписи - Айлин Лин

по нотам. Горчаков до сего дня был плотно занят мостом: заметал следы, выяснял состав комиссии, говорил с нужными людьми, подмазывал кого надо. Дело Оболенской он скинул на адвоката, — и просчитался. Первое слушание об отмене попечительства завершилось для неё удачно.

— Мне и привиделось, — повторил Ратманов себе под нос и хрипло рассмеялся. — Хах, бывает и так, что поздним вечером при керосиновом фонаре видишь вернее, чем ясным утром в присутствии комиссии.

Кривя губы в злой усмешке, он натянул перчатки, поднял воротник повыше и широкими шагами пошёл прочь со стройки.

Глава 23

Интерлюдия

Алексей Дмитриевич сидел за столом и перебирал счета по мосту.

В камине потрескивали поленья. В латунном подсвечнике догорала уже третья за день свеча; от окна неприятно тянуло холодом. За тонким стеклом сыпал мелкий снег, едва различимый на фоне тёмного Фонтанного переулка.

Перед князем лежал акт осмотра, заверенный всеми подписями.

Тепляки установлены надлежащим образом, нарушений не обнаружено, работы ведутся в порядке, заявителю, профессору Ратманову, отказано в приостановке за отсутствием оснований. Бумага была составлена как положено.

Рядом лежали счета, смета на дополнительный лес для тепляков, записка от подрядчика по металлу и короткое напоминание из казённой палаты о сумме, подлежащей выдаче по окончательной приёмке. Горчаков, не торопясь, перевернул последний лист, задержался на нужной цифре и усмехнулся.

Комиссия вышла дорогой, что правда, то правда. Зато всё не зря. Четыре тысячи ушли по правильным рукам, ещё кое-что разошлось помельче, но взамен он получил то, что ценил больше денег, — время. До весны стройка прикрыта. А после он заберёт окончательный расчёт, вернёт залог, а там уже можно будет и подумать о выезде из страны…

В дверь постучали.

— Войди.

Это был Андрей. В руке он держал бокал — по виду не первый. Сюртук расстёгнут, взгляд беспокойный, на щеке лёгкий румянец.

— Отец.

— Ну?

— Я пришёл поговорить.

— Садись.

Сын сел не сразу. Постоял у каминной решётки, протянув ладонь к теплу, потом всё же опустился в кресло напротив. Отпил. Князь молча ждал, глядя на сына поверх бумаг.

— Отец, давай сейчас.

— Что сейчас?

— Уедем пока всё гладко. Сядем на заграничный поезд с Варшавского. К четвергу будем в Берлине, к субботе в Бадене. Денег у тебя на руках достаточно. Здесь всё и без того уже начало смердеть. Чего ждать?

Горчаков аккуратно положил перо на подставку и сложил пальцы домиком.

— Андрюша, — произнёс он мягко, обманчиво ласково, — ты у меня мальчик неглупый, но иногда рассуждаешь как гимназист, сбежавший с уроков. С теми деньгами, что у меня на руках, я в Бадене устроюсь не князем, а состоятельным постояльцем. И очень ненадолго. По казённому подряду у меня ещё висит сто двенадцать тысяч окончательного расчёта, да сверх того казна держит мой залог — восемнадцать тысяч в бумагах, внесённых в обеспечение. Пока мост не принят, этих денег мне не видать. Уехать сейчас — значит своими руками подарить всё это казне. Я, прости, не до такой степени люблю наше государство.

— Но если…

— Не перебивай. — Князь взял сигару из коробки, обрезал кончик маленькими ножницами. — По казённому подряду самый жирный кусок приходит в конце, после окончательной приёмки. До того можешь хоть обегаться по кабинетам, не поможет. Приёмка у нас весной, в апреле. Залог возвращают тогда же. Уеду сейчас, что у меня останется? Несколько тысяч в дорожном мешке да дрянная слава. А в Европе, Андрей, с одной только фамилией не живут. Там надобны деньги. И чтобы за твоей спиной не шептали «вот русский вор, бежавший от казны».

Андрей допил, снова налил себе из отцовского графина.

— А если профессор что-то всё-таки прихватил? Со стройки.

Горчаков чиркнул спичкой, прикрыл огонёк ладонью и не спеша раскурил сигару. Дым поднялся тонкой синей струйкой.

— Если бы прихватил, не молчал бы. Он умный старик, спору нет. Но прямолинейный, как таран.

— И всё же, если у него есть образцы? Придержал с каким-то умыслом.

— Щепотка раствора в бумажке? Заусенец с торца случайной балки? Прекрасно. И что дальше? Раствор, отковырянный ночью, на морозе, голыми пальцами, через несколько часов после кладки, — грязная крошка вперемешку с пылью. Любой химик скажет, что такой образец ни к чему не годен. Стружка с торца балки уж тем более. По одному заусенцу о партии никто не судит. Любой на заводе это подтвердит, а Сомов с Мишиным, если понадобится, напишут ещё и особо, что материал взят без соблюдения порядка и служить основанием для технических выводов не может.

Он стряхнул пепел в бронзовую чашу и продолжил уже совсем спокойно:

— Даже если Ратманов побежит с этим в лабораторию и выпросит у кого-нибудь частное заключение, что он потом с ним станет делать? В Инженерный совет с частной бумажкой не ходят. Его пошлют переделывать, подавать через ведомство. Затянутся может на месяцы. В общем, чтобы заявить снова, ему нужны новые основания. А свежих у него не будет. Стройка стоит под тепляками до весны, никого туда просто так больше не пустят. Всё, что он видел девятого числа вечером, так и останется его вечным беспокойством.

— И всё же… На первом слушании по Оболенской, знаешь ли, вышло не совсем по-нашему, — задумчиво заметил Андрей.

Горчаков поморщился:

— Потому что я в те дни был занят мостом и оставил суд Аркадию. Вот за это я уже заплатил, да. Дал девчонке шанс…

Он сделал паузу, глянул на сына и усмехнулся левым уголком рта.

— Но будь уверен подобное более не повторится.

Андрей промолчал. Князь затянулся ещё раз, потом будто мимоходом обронил:

— Кстати, со Штейном уже поговорили.

Сын поднял глаза.

— Что с ним?

— Собрался доктор наш в Мариенбад. Срочно на воды. Печень у него, видите ли, расстроилась. Такой приступ, что хоть сейчас умирай. Уже и сундуки уложил, и вексель на шесть тысяч при себе держал, — и зло коротко хохотнул. Смех вышел неприятный. — Мои люди сняли его на Варшавском вокзале, как раз перед отходом. Отвели в жандармскую комнату при станции, там потолковали с ним по-доброму. Штейн сперва начал божиться, что ни при чём, что он человек науки и вовсе не понимает, за что такое обращение. К утру уже клялся на иконе, что на суде скажет ровно то, что надобно.

— Отпустили?

— Отпустили. Вернули