Без права подписи - Айлин Лин

Наконец, чтение кончилось.

— Итак, — произнёс председательствующий, — по прошлому заседанию суд признаёт личность просительницы установленной. На нынешнем заседании надлежит обсудить основания к продолжению либо отмене попечительства. Письменные доказательства приобщены, свидетели вызваны. Стороны готовы?

— Готовы, ваше высокородие, — сказал Громов.

— Готовы, — отозвался Голубев.

Судья кивнул секретарю.

— Свидетелей вызывать по одному.

Приставы двинулись к боковой двери. Воздух в зале вдруг стал гуще. Краем уха я уловила шепоток: «Сейчас начнётся».

И действительно началось…

Первым Голубев вызвал Штейна.

Карл Иванович вошёл уверенно. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно. Бородка, как всегда, аккуратно подстрижена. В руках шляпа и перчатки. Он остановился там, куда ему указал пристав, положил перчатки на край кафедры и оглядел зал с лёгким превосходством.

Священник вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие, и свидетель повторил за священником слова присяги.

— Карл Иванович, — заговорил Голубев, — верно ли, что просительница в течение длительного времени содержалась в вашей лечебнице как лицо, обнаруживавшее признаки умственного расстройства?

— Совершенно верно, — ответил Штейн.

Он говорил спокойно и профессионально. Смысл его показаний сводился к одному: Оболенская не столько буйная больная, сколько пациентка иного рода — переменчивая, но умеющая казаться вполне нормальной. Она могла часами говорить разумно, даже очаровательно, но это, по его словам, не доказывало здравости рассудка. Напротив, именно такие больные опаснее всего, ибо умеют притворяться и входить в доверие, производить впечатление адекватных, а затем внезапно срываются в истерику или навязчивую идею.

Штейн припомнил мою «неестественную холодность» после смерти родителей, и странную бесноватую ярость, когда умер попугай, мои «внезапные приступы подозрительности» и даже то, что я якобы заявила, будто дядя хочет меня обобрать.

На этих словах кто-то в зале громко хмыкнул. Штейн даже бровью не повёл.

— Изволите видеть, — продолжал он, обращаясь к суду, а не к Голубеву, — умопомешательство далеко не всегда выражается буйством или бессмыслицей. Существуют формы куда тоньше. Так называемая мономания, навязчивая идея. Вне её больной способен рассуждать почти как здравый. Но это всего лишь видимость.

— Вы утверждаете, — вступил Громов, — что просительница притворялась здоровой?

— Да, утверждаю. Она умеет производить такое впечатление на неподготовленных лиц.

— И по-вашему, производит его теперь?

— Вполне.

Илья Петрович наклонил голову:

— Благодарю. Пока вопросов не имею.

Следом вызвали Ивана.

Санитар дал присягу, после чего быстро глянул на Штейна, севшего рядом с Андреем.

Его показания были проще: барышня была тихая до поры. Могла начать говорить странности, потом плакать без причины, затем смотреть пустым взором в стену несколько часов без движения. Иной раз впасть в ярость и начать кидаться на людей или биться головой о стену. Лекарства принимать не хотела. Иван, с трудом подбирая слова, повторял одно и то же разными оборотами: «тихая, но со скрытым бесом», «не в себе», «с хитрецой».

Третьей вызвали Агафью. Она говорила меньше Ивана, но увереннее. Рассказала о ледяных ваннах, как о прописанной врачом мере, если я срывалась в яростное безумство. О моих страшных криках по ночам. О том, что в последние дни перед пожаром я стала особенно смирна и разговорчива, потому ванны отменили, и именно тогда, по мнению сиделки, я и смогла склонить на свою сторону другую молодую и неопытную сиделку, Евдокию Фролову.

Когда Агафья закончила, Голубев, важно переложив бумаги, позволил себе сочувствующую улыбку в мою сторону, после чего посмотрел на публику с видом победителя.

Я сидела, сцепив пальцы под столом. Было страшно, потому что тот отрезок жизни Александры я практически не помнила, вероятно, всё, что говорили люди Штейна, было правдой.

Громов допрашивать Агафью не стал, и её отпустили. Как только она покинула кафедру, мой адвокат медленно встал.

— Ваше высокородие, прошу вызвать со стороны просительницы… доктора Фрезе.

Штейн встрепенулся, резко побледнел. Горчаков нахмурился, Андрей наклонился к Карлу Ивановичу и что-то у него спросил. Ответ доктора ему не понравился.

Тем временем пристав распахнул боковую дверь, и в помещение вкатили инвалидное кресло с сидящим в нём Иваном Устиновичем Фрезе.

Было невооружённым глазом видно, что человек сильно болен: жёлтая кожа, опавшие щёки, клетчатый плед, прикрывавший острые колени, тонкие кисти на подлокотниках. А вот глаза были ясные. И когда кресло подвезли ближе, он поднял голову и посмотрел прямо на судью.

В зале зашумели, приставы зашикали, чтобы люди замолчали.

— Иван Устинович, — начал Громов после того, как Фрезе дал присягу, — верно ли, что на скорбном листе и заключении, представленном суду по делу Оболенской, стоит ваша подпись?

— Подпись моя, — ответил мужчина. Голос у него был слабый, но твёрдый. — Но освидетельствования я не производил.

В зале зашумели снова, куда громче.

Веригин поднял руку.

— Тишина. Иначе очищу зал… Почему вы утверждаете это так уверенно?

— Потому что в июне нынешнего года я находился за границей на водах. Практики не вёл. Пациентов не принимал. — тут Фрезе перевёл взгляд на Штейна, — Госпожу Оболенскую до сего дня никогда не встречал.

Горчаков покраснел от ярости. Его адвокат резво подскочил:

— Ваше высокородие, свидетель, будучи тяжко болен, может заблуждаться в памяти…

— Не могу, — тихо перебил Фрезе. — Память у меня, сударь, столь же крепка, как и ваша. А то и поболее.

В зале многие заулыбались.

— Продолжайте, — велел председательствующий.

Иван Устинович рассказал всё по существу, что уже больше года он не ведёт практики; бумаги за него разбирал письмоводитель Пчелин; несколько раз в период болезни ему приносили на подпись пачки документов, часть которых он, увы, визировал, не вчитываясь так тщательно, как следовало бы.

После его слов Штейн стал серо-зелёным. Голубев задал Фрезе пару ничего не значащих вопросов, и свидетеля отпустили.

— Ваше высокородие, — обратился к судье Громов, — прошу вызвать следующего свидетеля. Евгения Пчелина.

Пчелина ввели под руку. Присягу он дал дрожащими губами и срывающимся голосом, при этом старался не смотреть на Штейна.

— Объясните суду, каким образом появилось заключение за подписью доктора Фрезе?

Евгений шумно сглотнул.

— Ко мне… ко мне пришёл Карл Иванович, попросил об услуге… Сказал, что господин Фрезе сильно болен и не стоит его тревожить. От меня нужно было лишь приложить бумагу к прочим, чтобы получить его подпись… Ну и мне щедро заплатили…

— Сколько? —