Смотритель Маяка 2 - Артём Град

тряпку, чтобы не потерять винтики, гармошку положил на бок и с тихим песочным хрустом аккуратно вывернул первый крепёж. Так, теперь второй, третий, четвёртый. Снял накладки, под которыми скрывались язычки, десять штук, все разной длины, каждый на своей заклёпке. Три оказались целыми, четыре покрылись рыжим налётом, но ещё держались, один болтался, заклёпка лопнула, и два просто отломились у основания.

Я взял тряпку, смочил в остатках китового мыла и принялся тереть язычки. Рыжики сходили неохотно, оставляя на ткани бурые разводы, но под ними металл оказался вполне нормальным, без видимой деформации. Я прошёлся по каждому сначала мыльным краем, потом сухим, заклёпки протёр отдельно, стараясь не расшатать уцелевшие. Сами накладки почистил от зелени, заполировал тряпочкой логотип Hohner. На обратной стороне одной из накладок обнаружилась надпись, вычерченная металлом на металле: «Маттиас Хонер».

— Да ладно, сам владелец компании Hohner⁈ — оставив эту мысль, я продолжил возиться с ремонтом.

С обломанными язычками ничего поделать было нельзя, нужна пайка или новые пластины, но оставшиеся семь должны звучать. Я выставил их по местам, прижал накладками и стал закручивать винты медленно, без нажима, чтобы не сорвать резьбу. Жало отвёртки то и дело соскальзывало, все-таки время не пощадило шлицы головок, но через десять минут гармошка снова стала цельной.

Я поднёс её к губам, вдохнул и осторожно дунул.

Она ответила уже не сиплым хрипом, а чистым долгим аккордом. На нижней ноте чуть дребезжал сломанный язычок, но остальные пели ровно. Я перебрал отверстия, каждое отзывалось своим тоном, глубоким, чуть печальным, как оно и бывает у губных гармошек.

И я заиграл.

Нельзя сказать, что умело, так, баловался в молодости, когда ещё не было седины и больной спины. Пальцы сами вспомнили простой мотив, что-то среднее между маршем и колыбельной, без названия, без начала и конца. Я играл, прикрыв глаза, а гармошка дышала в ладонях, тёплая от рук, и звук плыл по кухне, отражаясь от каменных стен.

Боцман проснулся и заводил ушами, ловя новые звуки, единственный глаз смотрел с любопытством и удивлением, наверное, он никогда не слышал музыки.

— Нравится? — спросил я, не отрываясь от гармошки.

Кот склонил голову набок. Я перешёл на другую ноту, и он муркнул коротко, одобрительно, видимо, слух у Боцмана был не хуже, чем у портовых крысоловов.

Я играл, наверное, с полчаса, мелодии всплывали из памяти обрывками. Вальс, что мать напевала на кухне, строевая песня, которую горланили на дембеле, блюзовый мотив, услышанный в каком-то фильме. Гармошка не фальшивила, а сломанные язычки напоминали о себе глухим присвистом, но я обходил их, и музыка получалась почти целой.

Когда губы устали, а пальцы занемели, я опустил гармошку и выдохнул. В кухне стояла тишина, только часы тикали да потрескивали дрова в печи. Боцман потянулся, мягко запрыгнул ко мне на колени и уткнулся лбом в живот.

— Вот так, — сказал я, почёсывая его за ухом. — Это и есть сокровище, усатый.

Кот заурчал громче, соглашаясь. Я отложил гармошку в сторону. Навалилась усталость, нога ныла, воспаление всё ещё отнимало силы, но это была финишная прямая.

Я взял часы со стола. М. Н.

— Так, стоп, Матиас Хорнер? Часовщик, основавший компанию губных гармошек? — я только улыбнулся, будто осознал великую тайну раньше всех. Ну и что мне делать с этим знанием? Ничего, как с и «Донья Пас» или капитаном Егорьевым. Я будто листал учебник истории.

Зевота прервала размышления. Стрелки показывали какое-то случайное время. Какая разница, который час, если за окном всё равно вечная ночь? Важно другое: теперь у меня есть ориентир, я мог назначить начало суток сам. Подкрутил колёсико, выставил десять вечера. Цифра условная, но для внутреннего распорядка сгодится. Запомним, отбой в десять.

Погасил факел, сдвинув браслет с кристаллом к оголовью, и кухня погрузилась в темноту. Боцман, сразу уяснив расклад, спрыгнул с коленей обратно к печи. Я доковылял до кровати, стянул сапоги, рухнул на матрас и, кажется, отключился раньше, чем голова коснулась перьевой подушки.

Проснулся с ощущением здоровья, неполного, конечно, но того самого, когда понимаешь, что всё, хребет болезни переломлен, дальше только восстановление. Я сел, опустил ноги на пол, осторожно закатал штанину. Синяк расползся от пояса до колена, буро-фиолетовый, с жёлтыми краями, но на ощупь болел только если надавить. Ходить можно. если сгибать ногу, чуть тянет, но уже не прострел. Я сходил до кухни и обратно, проверяя работоспособность.

Жить буду.

Часы на столе показывали без четверти восемь. Я подкрутил завод и выглянул в окно. Океан дышал тяжело, волны шли длинные, пологие, но ветер уже закручивал на гребнях белую пену. Снова шторм? Пока не здесь, а может, и вовсе не придёт.

Я вспомнил, что случилось при последнем. Внизу сохранялась огромная ледяная шапка, мерцающая синим светом. Если шторм снова ударит по ней, всё повторится. Чёрных кристаллов явно не хватит, чтобы выдержать вторую такую битву, самое время решать проблему до её наступления.

Идея была проста: избавиться ото льда. Сбивать ломом, как крыльцо у подъезда, нельзя, значит, только плавить.

Я быстро оделся, взял факел, вышел на улицу и подошёл к ближайшему ледяному наплыву. Выставив факел перед собой, разжёг на максимум. Свет ударил в лёд, тот замерцал в ответ, будто внутри загорелись тысячи крохотных искр, и начал таять, стекая под ноги. Но мне требовался совсем не такой эффект, потому что вода снова замёрзнет, как только уйду.

Я выругался сквозь зубы. Кристалл после всей этой истории с акулой и затопленным подвалом изрядно подсел, пришлось достать из кармана второй чёрный кристалл и вставить к первому.

— Ладно, увеличим мощность.

Когда поднёс обновлённый факел ко льду, свет ударил такой, будто смотришь на сварку. Я зажмурился, прикрыл глаза ладонью, но даже сквозь пальцы пробивало белым. Воздух вокруг факела нагрелся.

— Давай! — прошептал я, не открывая глаз. — Таять, сука, таять!

Вода потекла струйкой. Поднёс факел ещё ближе, почти касаясь мерцающей корки и дело пошло, лёд начал испаряться, прямо из твёрдого состояния превращался в пар, минуя жидкую фазу. Пар поднимался густой, горячий, окутывая меня влажным теплом, сразу стало душно, как в бане. Ворот полушубка намок, на ресницах осели капли. Я вдохнул. Горячий воздух обжёг ноздри, пахло мокрым камнем и чем-то отдалённо похожим на грозу.

Отступив на шаг, приоткрыл глаза. Ледяной наплыв на валуне исчез, осталось только мокрое пятно на камне, которое тут же высыхало на ветру. Ни лужи, ни наледи.

— Фух! — выдохнул я