"Л" значит Лили. Часть II - otium

на себя навела — этот скот даже не заметил, что в фойе кто-то есть. А щит! Представляешь, она поставила щит от Гнилой порчи. Братьев Прюэттов, между прочим, спасла, — расчувствовавшийся Эдди легонько хлопнул ее по плечу, и Лили пошатнулась. От похвалы заполыхали уши и зачесался кончик носа — Северус бы точно начал ругаться, что она в самое пекло полезла...

— А почему то, что я видела... ну, настолько важно? — смущенно спросила она, принимая из рук Майлана вторую чашку. — Этот Долохов — он же сначала убил актера, который играл Слизерина. Прямо на сцене, на глазах у публики...

Мужчины переглянулись. Потом Эдди шумно выдохнул — на его широкой груди всколыхнулись складки мантии.

— За убийство аврора его ждет куда более серьезное наказание, — он мельком взглянул на свою чашку, как будто надеялся прочитать будущее в узоре чаинок. — Чем за убийство актера. Сыгравшего в постановке, которую половина судей считает аморальной и возмутительной.

Лили замерла. Чай во рту словно превратился в летейскую воду — растекся по небу, тухлым вкусом обдавая язык... Так вот в чем дело! Господи, ну почему? Он же просто актер! Да, сыгравший дурацкую роль в дурацком спектакле — но разве за это можно убивать?

— Ну вы даете. С такими показаниями Скримджер и пискнуть не посмеет — подпишет ордер как миленький, — к Майлану подошел Фрэнк — усталый и раскрасневшийся, но довольный, как сожравший канарейку книззл. Его лоб блестел от испарины, парадная аврорская мантия смялась на груди и пошла некрасивыми складками, а в глазу лопнул сосудик.

Лили отступила на шаг — у стола становилось тесно.

— Мы? — Эдди покачал головой. — Это ее заслуга, Фрэнк. Целиком и полностью. От братьев Прюэттов до первой помощи Брауну.

Протиснувшись мимо Майлана, Фрэнк цапнул с блюда котелок с малиновой глазурью.

— Ну, положим, Прюэттов вытащила моя мать, — он перевел взгляд на Лили, и его лицо стало серьезным. — Она тоже была в зале — спряталась за креслами, как и вы, и превратила свои туфли в портключи. Один кинула Прюэттам, а потом активировала второй. Запомните эту тактику на будущее. И больше не пытайтесь колдовать в сторону авроров при исполнении, если не хотите схлопотать проклятие.

Фрэнк откусил половину шоколадного котелка и взял со стола чашку с зеленым драконом на боку. Майлану досталась последняя, с расправляющим щупальца Гигантским кальмаром.

Лили оторопело кивнула. Так значит... получается, авроры могли принять ее за врага? За кого-то из Упивающихся?

— Ну, если бы она так сделала, ты никогда бы не получил свои показания, — примирительно сказал Эдди. — И кстати о них: оригинал я не отдам. Только копию. Обезличенную, и точка. И никакого «поставим у ее дома пару надежных ребят» — только чары и сигналка. Которой займешься ты лично. Плюс одноразовый портключ — на крайний случай.

Какой еще... крайний случай? Он боится, что на нее нападут? Но почему тогда отказался от аврорской охраны?

Неужели... неужели он им не доверяет?

Похоже, его собеседник подумал то же самое — он перестал жевать, и его щеки окрасил румянец. Зеленый дракон на чашке затопал лапами и забил хвостом.

— Ах вот значит как, — сощурившись, протянул Фрэнк.

Их взгляды встретились — на мгновение Лили показалось, что сейчас она услышит звон, как от скрестившихся шпаг. Но Эдди и не подумал отступать — только пожал широкими плечами и дернул уголком рта в подобии улыбки.

— Да, именно так. И там, — выдержав паузу, он ткнул большим пальцем вверх, — со мной согласятся.

Феникс на его чашке выпятил алую грудь и беззвучно закурлыкал. Фрэнк сверкнул глазами, сердито раздувая ноздри, и уже хотел что-то сказать, но Майлан успел первым.

— Брейк, — он ужом ввинтился между спорщиками. — Ну прям как в школе — вылитые петухи, ага... Что, пора звать преподавателя?

Но Фрэнк только сильнее разозлился — побагровел, сузив глаза, и его усы встопорщились, а широкий лоб пошел складочками. Эдди возвышался над ним, невозмутимый и неподвижный, как меловая скала из воспоминаний Амброзиуса. В аквариуме тревожно плеснуло — Кассандра выбросила ленту воспоминаний, разноцветное щупальце толкнулось в стеклянную крышку, и Лили потянулась за палочкой. Надо угомонить хотя бы ее, пока Майлан разнимает этих двоих... они уставились друг на друга исподлобья — того и гляди, и впрямь в драку кинутся.

И вдруг Фрэнк фыркнул и покачал головой.

— Ладно. Потом обсудим — «там», как ты изволил выразиться, — он ткнул пальцем в потолок, повторяя жест Эдди. Потом повернулся к Лили: — Будете смотреть, какие воспоминания он для меня отобрал? Или вы настолько ему доверяете?

Лили пожала плечами. Рукоять палочки неприятно скользила во влажной ладони — и когда только успела вспотеть... Да, с одной стороны, она ему доверяла. С другой... он же мог о чем-то забыть, верно? Северус бы точно перепроверил все сам — если тот человек в черном догадается, что это она его видела и рассказала властям... Он очень опасен; без воспоминаний это знание казалось далеким и абстрактным, но каким-то... абсолютным. Без сомнений, без колебаний, просто непреложная истина — как будто она сто раз доказала эту теорему, но забыла доказательство.

— Да, буду, — кивнула Лили.

И, поворачиваясь к думосбору, еще успела поймать на себе одобрительный взгляд Эдди.

* * *

Она вернула себе воспоминания и в первое мгновение пожалела об этом. Прошлый вечер снова встал перед глазами — во всей своей остроте и болезненной яркости, и под ложечкой моментально засосало, а колени превратились в желе. А ведь оставалась еще та копия, которую сделал Эдди. Она заставила себя просмотреть ее от начала до конца — потом долго отпаивалась в уголке чаем, и чашка с мантикорой дрожала в трясущихся руках, грозя расплескать содержимое, а горячая жидкость на языке казалась ледяной.

О нормальной работе сегодня не могло быть и речи. Фрэнк ушел, блаженно улыбаясь и сжимая в кармане склянку с воспоминаниями; дражайшие коллеги о чем-то шушукались у стола Майлана, время от времени бросая на нее короткие озабоченные взгляды. Потом Эдди мимоходом потрепал ее по плечу, и судорога перестала стискивать ребра — будто что-то внутри разрубило тугое кольцо.

Дальше Лили пыталась читать биографию Дамьена Кроткого, но сухой и казенный язык с трудом доходил до сознания, и слова не задерживались в голове. Так что в конце концов