"Л" значит Лили. Часть II - otium

Но тот только хмыкнул что-то неопределенное и повернулся к котлу. Лили невольно залюбовалась его скупыми, экономными движениями; со стороны казалось, что он почти не прикладывает усилий и черпак сам по себе размешивает кипящую основу. Свечи на маленьком столике горели неровно и тускло, и рабочая мантия Северуса почти сливалась с темнотой. Огонь под котлом освещал его худые, бледные предплечья и серебристую ручку черпака. И лицо — углы и ломаные линии, сочетание черного и белого, никаких компромиссов и полутонов, одни сплошные контрасты...

— А Сириус о своем долге и сейчас не думает — хотя вообще-то должен, он же старший! — младший из Блэков надул губы и шмыгнул носом. Похоже, он уже осознал, что нотаций не будет, и позволил себе расслабиться. — Но он всегда был такой, и мама ему все прощает. И когда прадедушкин портрет поджег, и когда из дома сбежал — прямо к магглам, представляешь? — увлекшись, он взмахнул руками, едва не уронив со стола стопку пергаментов. — И рассказывал потом, что они совсем как мы, даже на таком же языке говорят... Врал, наверное — как думаешь, Снейп?

Лили хлопнула глазами. Боже... Он что, всерьез задает этот вопрос? Даже после школьных занятий по маггловедению? Ах да, он же на них не ходит... Ну у этих Блэков и воспитаньице — и как только из Сириуса выросло то, что выросло?

— Угу, — Северус взял со стола мерную ложку, и в котел тонкой струйкой посыпался рог единорога. Регулус привстал с табурета, вытянув шею и затаив дыхание — в лаборатории повисла завороженная тишина, нарушаемая только шипением котла и тиканьем метронома, и вдруг в этой тишине отчетливо скрипнула дверь.

Лили подпрыгнула — на пороге стоял высокий мужчина с острым подбородком и зачесанными назад светлыми волосами. В его надменном прищуре чудилось что-то холодное и хищное; он скривил красиво очерченный рот и оглядел ладонь, затянутую в тонкую лайковую перчатку — с таким видом, словно только что отпустил не дверную ручку, а как минимум жвалы дохлого акромантула.

— Люциус, — Регулус мгновенно помрачнел, словно кто-то наколдовал на него Нокс, и Лили нахмурилась. Так это и есть Люциус Малфой? Ну и физиономия! Он озирался по сторонам, брезгливо сморщив нос — то ли учуял особо мерзкий запах, то ли сам боялся нечаянно пукнуть.

— Регулус, — короткий, сдержанный кивок — точно внутри его шеи сжалась и распрямилась стальная пружина. — Как ваше занятие? Вы скоро заканчиваете?

Лили фыркнула, зажав рот ладошкой. Какое еще занятие? Да Северус за это время и слова не сказал — и хорошо, что не сказал, потому что преподаватель из него вышел бы ужасный. Как целитель Фоули, или даже хуже. Насколько она успела его изучить, Северус Снейп почитал невежество самым страшным пороком, ненавидел его всеми фибрами души и рвался искоренять везде, где только видел, — порою вместе с носителями.

— Вообще-то мы уже давно закончили, — пока не искорененный носитель невежества выпятил нижнюю губу и обиженно буркнул: — Мог бы так сразу и сказать, что тебе с ним поговорить надо. Все равно я собирался уходить — мне еще остальные уроки делать, да и вообще пора возвращаться в Хогвартс...

Малфой приподнял брови, но Регулус уже вскочил с табурета и принялся ожесточенно сгребать в кучу разбросанные по столу пергаменты. Свечи на маленьком столике затрещали, разгораясь ярче, и Лили взглянула на Северуса. Он отсчитал последнюю каплю яда акромантула, а потом снова взялся за черпак. От зелья клубами поднимался пар, окрашивая его щеки румянцем, к вспотевшему лбу прилипла короткая прядка — он смахнул ее тыльной стороной ладони...

Дверь хлопнула, как пушечный выстрел, но он даже не шелохнулся. Зато Малфой вздрогнул — потом снова покосился на свою перчатку, поморщился и со стоически-брезгливым видом полез в карман за платком. Наверняка надушенным и с монограммой, не то что у разных там убогих зельеваров.

— Как вижу, вы уже приступили к варке зелья, — негромко произнес он, вытирая перчатку кипенно-белым кружевом.

Северус потушил под котлом огонь, взглянул на часы, засекая время. Понес к мойке грязный нож и черпак и сказал, не поворачивая головы:

— Да, конечно. К оговоренному сроку все будет готово.

— В таком случае... — Малфой на мгновение замялся, но все-таки продолжил: — Возможно, вы согласитесь присоединиться к нам за ужином? Нарцисса будет рада вас видеть, — на миг выражение этого холеного, надменного лица стало почти человеческим.

Северус обернулся. Его пальцы стискивали упаковку моющего средства с выделениями бундимуна. Из правого крана бежала вода — разбрасывала брызги, звонко ударяясь о дно металлической раковины.

— Это честь для меня, мистер Малфой, — помедлив, откликнулся он.

— Очень хорошо, — его собеседник явно чувствовал себя не в своей тарелке. Прошелся по лаборатории — в свете свечей его гладкие длинные волосы отливали золотом. Но Лили заметила, что он старается ничего не задеть даже краем роскошной темно-зеленой мантии. Вот же индюк надутый! Никак замараться боится?

Наконец он остановился у края стола и рассеянно взглянул на груду пергаментов, исписанных мелким наклонным почерком Сева.

— Надеюсь, привычка Регулуса задерживаться после занятий не слишком вам мешает. Порой он бывает совершенно невыносимым, — Малфой хотел побарабанить пальцами по столешнице, но вовремя спохватился и отдернул руку.

Северус нахмурил брови, и в его голосе послышалось искреннее удивление:

— Он не толкает меня в спину и не швыряет в котел петарды, если вы об этом. Остальными способами мне помешать трудно.

Губы его собеседника тронула легкая, еле заметная усмешка.

— Да, я наслышан о ваших талантах — был наслышан, еще когда вы учились в школе. В том числе и о том обезболивающем, которое после небольшой доработки обещает произвести переворот в лечебных зельях... Не удивляйтесь, Северус, — с апломбом продолжал Малфой — кажется, он наконец-то ступил на знакомую почву. — У таких людей, как я, везде есть глаза и уши, даже под носом у директора Дамблдора. А ваши идеи и в самом деле привлекают внимание. В том числе и некоторых моих... высокопоставленных знакомых, — его усмешка стала шире — как у Чеширского кота, почуявшего мышь.

Северус застыл. С губки в его руке стекала мыльная пена, тяжелыми каплями падала