Инсайдер - Виталий Богданов

— Я не говорил, что избили.

Регистраторша подняла глаза поверх очков и подержала ручку над карточкой, ожидая, кто из нас передумает.

— Фамилия?

Я назвал. Она записала фамилию, год рождения, адрес общежития и место работы, переспросив только про базу, потому что название промтоварная у неё не помещалось в графу целиком. Настя тем временем села, сняла перчатки и стала тереть ладони.

Минут через пять из кабинета вышел мужчина с перевязанной кистью и начал спорить с медсестрой, что ему надо на смену, а не домой; медсестра отвечала, что на смене у него разойдутся швы и тогда он придёт уже ночью, и ночью с ним будет разговаривать не она. Мужчина увидел Настю, замолчал на середине довода и стал застёгивать пальто одной рукой.

Из кабинета позвали человека с лампочкой. Он поднялся осторожно, двумя руками придерживая цоколь, и прошёл к двери мелкими шагами. Мать отвернула мальчика к окну, хотя тот всё уже рассмотрел.

— На работе ты тоже всем сказал, что упал? — спросила Настя, проводив взглядом мужчину с кистью.

— Да.

Она сняла с моего плеча талую снежинку и вытерла пальцы о перчатку.

— Карен два раза приезжал. Никто не знал, где ты.

— Я лежал в общежитии.

— Позвонить можно было.

— Я не хотел что бы ты волновалась.

Медсестра назвала мою фамилию. Настя встала первой и забрала карточку из окошка.

— Я ждала, — сказала она уже у самой двери, тише. — Ты не пришёл и не позвонил. Я думала, ты опять исчез, потому что заказ закончился.

Мальчик за спиной застонал, мать поправила ему шарф.

— Нет.

— Хорошо. Теперь сиди.

Врач дочитал карточку, снял пластырь над бровью одним движением и спросил, кто накладывал.

— Сам.

— Держится неплохо, — сказал он, разглядывая рассечение. — Но с таким краем надо было приходить в тот же день, а не на третий, потому что теперь я вам его уже не сведу, и останется полоска.

Он ощупал рёбра, велел вдохнуть, потом ещё раз глубже, отправил на снимок и вернулся к столу писать, пока я одевался. Перелома не оказалось. В карточку легли ушиб грудной клетки, рассечение брови и множественные кровоподтёки.

— Когда это было?

— Двадцатого вечером.

— Где?

— Возле общежития.

Врач записал, повернул мою голову к лампе и подержал за подбородок дольше, чем требовалось, чтобы рассмотреть щёку.

— Лицом падали?

— Не помню.

— Я ваши слова внесу, — сказал он, не отпуская. — Но по виду это не одно падение, а несколько ударов с двух сторон, и о таких повреждениях мы сообщаем в милицию. Не по своему желанию, а по инструкции.

— А без сообщения нельзя?

— Нельзя. Вы можете потом отказаться от заявления, не вспомнить людей, сказать, что претензий не имеете, — это ваше право, и никто вас за него не тронет. Карточку я всё равно заполню так, как вижу.

— Я заявления писать не собираюсь.

— Сейчас от вас никто и не требует. Получите справку, а с милицией будете разговаривать отдельно.

Он выписал справку, назначил тепло на бок и велел вернуться, если станет тяжело дышать или поднимется температура. Настя взяла бумагу со стола раньше меня, сложила пополам и зажала между перчатками.

— Я понесу.

— Дай сюда.

— В ресторане отдам.

На улице повалил мокрый снег. Настя спрятала справку между перчатками и пошла быстрее.

— Людмила Марковна меня за это не похвалит.

— Возвращайся. Я подпишу ведомость и уйду.

— Вместе вернёмся. И губу не трогай, опять кровь.

Людмила Марковна ждала в кабинете. Ведомость лежала раскрытой на нужной странице, придавленная гранёным стаканом, а рядом, на приставном столе, стоял большой набор из первой партии — тот самый, который я приносил показывать, уже без ленты и с чужим ценником на боку.

— Где вы были?

— В травмпункте.

Настя положила справку на край стола.

— Его врач смотрел. Я отвела.

Людмила Марковна посмотрела на справку, потом на меня, потом на часы, которые висели у неё за спиной и которые она проверяла, не оборачиваясь, по звуку.

— Садитесь. Настя, в малый зал, Тамара там одна.

— Возьми, — сказала Настя, подвинув справку ко мне.

— Я посмотрела. Заберите бумагу с собой, врачу может понадобиться. Идите.

Настя вышла, на этот раз не споря. Я подписал ведомость, Людмила Марковна сверила подпись с первой, промокнула и убрала лист в папку, а папку — в сейф, стоявший под столом и служивший ей заодно подставкой для ног.

— Расчёт Карен вам передал?

— Да.

— Вторую половину приняли, по упаковке замечаний больше не было. — Она щёлкнула замком. — Борис Евгеньевич вчера заезжал и спрашивал, что у вас с лицом. Карен сказал, что вы заболели. Борис Евгеньевич не любит, когда ему говорят половину.

— А вторую он знает?

— Спросит у вас.

Она подала мне справку через стол.

— Настя сегодня до закрытия. Не заставляйте её ещё раз бегать по городу и вызывать мое недовольство.

Из автомата у ресторана я позвонил в третий раз. Было четверть пятого. Диспетчерская ответила тем же голосом и теми же двумя словами, и я всё-таки спросил, передали ли фамилию.

— Записано, — сказали в трубке. — Больше ничего сказать не могу.

К вечеру я вернулся в общежитие. Сорокин ждал у вахты.

Михаил Ульяныч вернул журнал Галине Петровне и задержал палец на строке за двадцатое декабря.

— Кто его тогда наверх проводил?

— Лена. Она почти вместе с ним пришла. Я полотенце дала, кровь остановить, а Лена уже помогла подняться. Он по лестнице еле шёл.

Галина Петровна посмотрела на меня, словно только теперь заметила пластырь над бровью, потом снова придвинула к себе журнал. Сорокин спросил, во сколько Лена появилась у вахты, выслушал ответ и пошёл к лестнице.

Я поднялся следом. Ребро тянуло, поэтому на последнем пролёте пришлось сбавить шаг. Сорокин дошёл до площадки и остановился у окна, пока я его догонял. За стеклом мокрый снег летел почти горизонтально, налипал на раму и сразу превращался в воду.

В комнате Сорокин пальто не снял. Положил фуражку на стол, стянул правую перчатку и провёл ладонью по мокрому рукаву. Я убрал со стула рубашку, но он садиться не стал. Пока доставал из внутреннего кармана сложенный лист, взгляд у него прошёл по комнате и задержался