Инсайдер - Виталий Богданов

Сорокин расправил бумагу на столе.

— Из травмпункта пришло сообщение. Врач написал, что часть повреждений на обычное падение не похожа. Что с вами было?

— Поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся — гипс.

Он поднял глаза и несколько секунд смотрел на меня.

— Всё, Андрей Викторович. Пошутили — и хватит. Теперь рассказывайте, как было.

Я осторожно сел на край кровати, чтобы не потревожить бок.

— Возвращался вечером от знакомых. Перед общежитием решил срезать через стройку. Там доски лежат, снегом всё занесло. Видимо, поскользнулся. Дальше не помню. Очнулся уже у вахты, Галина Петровна держала полотенце, Лена стояла рядом. Она потом и помогла подняться.

Сорокин достал блокнот и шариковую ручку. Колпачок положил на лист из травмпункта, записал несколько слов и спросил:

— Перед общежитием фонари горят. Зачем через стройку пошли?

— Там короче. В обход надо до главного входа идти, а через стройку сразу к боковой двери выходишь.

— Раньше так ходили?

— Несколько раз.

За стеной включили радио, но не попали на станцию. Несколько секунд в комнате стоял треск, потом появилась музыка. Сорокин подождал, пока звук убавят.

— Андрей Викторович, а что вы помните до того, как упали?

— Вошёл со стороны улицы, прошёл вдоль забора. Возле бытовки темно, одна лампочка над дверью горит, но до прохода почти не достаёт. Помню доски под ногами. Потом уже вахта.

— Люди вам по дороге не попадались?

— Никого не видел.

Сорокин посмотрел в блокнот.

— Может быть, слышали голоса, шаги? Машина проезжала?

Я попробовал ещё раз пройти в памяти от забора до бытовки. Снег под ногами, тёмная стена, полоска света на досках. Дальше всё обрывалось.

— Нет. Ничего такого не помню.

Сорокин записал ещё несколько слов, закрыл блокнот и оставил ручку в руке.

— Заявление подавать будете?

— Нет. Я никого не видел и ничего не помню.

Он вынул из папки чистый лист и положил на стол.

— Тогда напишите, что заявление подавать не желаете.

Я пересел с кровати на стул, придвинул к себе бумагу и взял его ручку.

— На кого писать?

— На меня.

Я положил лист поудобнее.

— Должность?

— Старшему участковому инспектору милиции Сорокину Михаилу Ульяновичу.

Я начал сверху, но после должности места почти не осталось.

— Можно инициалы?

— Можно.

Я написал: «М. У. Сор…» — и остановился.

Получилось нехорошо. Я кашлянул, дописал фамилию и перешёл на следующую строку.

Сорокин стоял рядом. Кажется, он тоже понял, но виду не подал.

— Дальше что?

— Напишите, что двадцатого декабря получили повреждения при падении, обстоятельств не помните и заявление подавать не желаете.

Я написал дату, адрес общежития и всё, что он сказал. Получилось коротко. Внизу поставил число и расписался.

Сорокин прочитал заявление, вернулся глазами к первой строке, затем сложил лист пополам и убрал в папку.

— Лена сегодня будет?

— Должна прийти вечером.

— Галина Петровна сказала, к шести.

Он надел на ручку колпачок, убрал её во внутренний карман и взял со стола фуражку.

Я поднялся, чтобы открыть дверь. Ногу от шкафа пришлось убрать, и отставшая планка сразу отошла ещё на несколько миллиметров. Сорокин посмотрел на неё, но подходить не стал.

Мы спустились вместе. У вахты Галина Петровна раскладывала на столе свежие газеты. Сорокин сказал, что подождёт Лену, снял с соседнего стула стопку старых журналов и сел у окна.

Я постоял возле лестницы, затем медленно пошёл обратно наверх.

Я сел на кровать. Без Валерия пришлось бы снова самому ходить по базам, искать товар и торговаться с людьми, которые при споре сначала позвонят ему. Сорокин теперь знал и про побои, и про чужой товар.

Без двадцати шесть я достал бумажный угол и пошёл к автомату.

Я набрал номер в четвёртый раз. Гудки шли долго. Потом трубку сняла другая женщина, помоложе.

— Валерия Сергеевича уже нет. Здесь больше никого.

— Громов. Передайте Валерию Сергеевичу: я согласен.

В трубке щёлкнуло. Я набрал номер ещё раз. Никто не ответил.

Утром я позвонил ещё раз, для порядка, и трубку не сняли вовсе. Ехать к складу сразу было глупо, и я выдержал до обеда: доел вчерашний хлеб, перемотал бок, сходил в комнату отдыха отметиться перед Галиной Петровной. Потом сел на трамвай, вышел за два квартала и прошёл через двор ремонтных мастерских пешком, как ходят люди, которым по дороге.

Железные ворота были закрыты, и на правой створке висела бумажная полоса с двумя печатями. Во дворе не стояло ни грузовиков, ни фургона — только чужая «Волга» у стены и зелёный «Москвич», развёрнутый носом к выезду. У калитки разговаривали двое: один в сером пальто, второй в коричневой куртке. На капоте «Москвича» лежал придавленный варежкой лист с номерами машин, и строк на нём было заметно больше, чем машин, которые я успел увидеть здесь позавчера.

Они пришли сюда не после моего короткого визита. У них уже были номера, фамилии и люди, которых вызывали по одному, и мой позавчерашний приезд мог добавить к этому списку ещё одну строчку.

Из мастерской вышел знакомый мужчина в ватнике, тот самый, что открывал Валерию боковую дверь. Теперь он нёс под мышкой пустую коробку и старался пройти мимо ворот, глядя себе под ноги.

— Закрыто? — спросил я.

Он узнал меня, но остановился не сразу, а сначала переложил коробку под другую руку.

— Видишь же.

— Надолго?

— Мне откуда знать.

Человек в сером пальто повернул голову. Мужчина в ватнике понизил голос и заговорил быстрее, глядя не на меня, а на угол здания:

— Ты вот что. Вчера вечером приехали, всех, кто был, переписали, у сторожа забрали журнал за три месяца, а кладовщика увезли ещё до темна, и он до сих пор не вернулся. Так что иди-ка ты, парень, отсюда, пока тебя не переписали вторым разом.

— Валерий был?

Он оглянулся на людей у ворот.

— Не видел.

— А хозяин склада?

Мужчина сжал коробку под мышкой так, что картон хрустнул.

— Здесь теперь никто хозяином себя не называет.

Он ушёл к мастерской, и человек в сером пальто посмотрел ему вслед, но не окликнул.

Коричневая куртка больше не пряталась за газетой. Мужчина держал папку на весу и сверял номера с листом, который ему показывал работник мастерских, а когда тот ушёл, раскрыл другую страницу — там