Я - Красный сын - Николай Миронов

— Что по высоте?

— Ну… Приблизительно… — оператор быстро сверился, — есть решение.

— Повтори!

— Есть решение!

Из аппаратной связи донёсся уже другой голос, возбуждённый, хрипловатый:

— Полигон подтверждает прохождение! Повторяю: прохождение подтверждает! Отметку видят!

Вот и всё.

Зал не взорвался радостью. Здесь так не было принято. Но напряжение спало сразу, как стальной обруч, который только что перестали затягивать вокруг шеи. Техник у стойки сел прямо на табурет, будто вдруг вспомнил про наличие ног. Оператор провёл рукавом по лбу. Чернов на секунду закрыл глаза. Даже Волков чуть поменял позу у двери, как человек, который мысленно уже собирался кого-то вязать и пока откладывает это удовольствие.

Я же довольно расправил плечи. Но между тем бродил глазами по залу.

Рубцов — усталость и злость на самого себя.

Чернов — азарт, облегчение, мгновенный пересчёт в голове, как теперь лечить это уже по-настоящему.

Зорин — досада, что оказался неправ, и одновременно почти детская радость за железо.

А вот на лице одного из техников у дальней стойки мелькнуло нечто интересное. Не облегчение. Разочарование.

«Попался».

Мелькнуло и исчезло. Если бы я был обычным человеком, то, возможно, и не заметил бы. Но я заметил.

Высокий, худой, с узким лицом и слишком аккуратными движениями. Именно он в начале суеты сорвался к блоку первым, а потом держался в тени. Не Семёнов ли? Или кто там работал ночью?

Я повернулся к Рубцову, не отрывая глаз от того техника.

— Кто это?

— Где?

— У дальней стойки. Тот, высокий. В сером халате.

Рубцов быстро взглянул.

— Старший техник Семёнов. А что?

— Ничего, — сказал я. — Пока что.

Контрольный борт ушёл из сектора. Оператор ещё несколько секунд вёл пустой экран, словно боялся первым признать, что главное уже произошло. Потом медленно откинулся на спинку стула.

— Всё, — выдохнул он. — Ушёл.

Тишина после этого оказалась почти оглушительной.

Князев нарушил её первым.

— Объект закрыть, — приказал он негромко, но так, что услышали все. — До особого распоряжения никому не выходить. Журналы смен, складские ведомости и учёт доступа к аппаратной — мне на стол. Немедленно!

Семёнов у дальней стойки дёрнулся слишком заметно.

Совсем немного. Десятая доля секунды. Но я уже и без того смотрел на него. Читал его пульс.

Зорин резко повернулся.

— Это ещё зачем?

Князев перевёл на него взгляд.

— Потому что ваша станция только что чуть не провалила контрольный пролёт не по одной причине. И вы это уже понимаете.

Чернов медленно выпрямился.

— Понимаю, — кивнул он. — И я хочу знать, кто трогал узел после моего вчерашнего запрета.

Рубцов побледнел.

— Я давал допуск только на ночную проверку по журналу. Семёнов был в смене. И… Карасев.

— Карасев? Где он сейчас? — спросил Зорин.

— В казарменном блоке, наверное… Он с двух ночи спать ушёл.

— Наверное? — очень тихо переспросил Князев.

Вот теперь все наконец поняли, что утро ещё даже не начиналось по-настоящему.

Волков уже двинулся к двери. Лицо у него было без единой лишней эмоции. Лицо человека, для которого неприятности только что перешли в удобную форму.

— Лейтенант, — сказал Князев. — Карасева сюда! Семёнова — отдельно. И без лишнего шума, будьте так добры.

— Есть.

Семёнов побелел ещё сильнее.

— Товарищ полковник, я…

— Молчать, — бросил Князев, даже не повышая голоса.

И замолчали все.

Я тем временем снова посмотрел на раскрытый узел. Грубая починка держалась. На сегодня хватит. Но теперь проблема уже не ограничивалась техникой. Тот, кто полез сюда ночью, либо хотел сорвать испытание, либо хотел, чтобы после срыва кого-то очень конкретного списали под шумок. А это уже не радиолокация. Это гораздо интереснее.

Чернов, кажется, пришёл к тому же выводу.

— Петров, — позвал он, всё ещё глядя на блок. — Ты ведь понял это не только по номиналу?

— Конечно нет, — ответил я. — Тот, кто сюда лазил, не просто испортил схему. Он специально сделал это так, чтобы всё выглядело как обычная спешка и чужая халтура. Значит, человек понимал, что делает.

Чернов покосился на меня.

— А ты, значит, разбираешься не только в науке?

— Иногда людей понять куда проще, чем аппаратуру.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Через несколько минут Волков вернулся. Один.

— Карасева в казарме нет, — доложил он. — На посту его тоже не видели. Шинель на месте, но сапог нет.

В зале опять стало тихо.

Зорин выругался уже без всяких попыток сохранить лицо.

Князев держался спокойнее. Он лишь чуть медленнее обычного вдохнул.

— Территорию перекрыть полностью, — сказал он. — Собак на внешний периметр. Машины не выпускать. Связь с первым шлагбаумом — немедленно. Если он ушёл до приказа, я хочу знать когда.

Потом он повернулся ко мне.

Именно ко мне.

— Поздравляю, Петров, — произнёс он спокойно. — Похоже, вы сегодня не только станцию спасли.

— Это вряд ли, товарищ полковник, — ответил я, уже не так нагло, как раньше. — Если человек уже ушёл, мы только начали понимать, что именно здесь происходит. Нельзя расслабляться.

Князев смотрел на меня несколько секунд. Потом едва заметно кивнул.

— Разумное замечание.

Он сделал паузу, и я уже заранее понял, что скажет дальше. Не по словам. По тону.

Вот так звучат решения, после которых человек ещё формально свободен, но только формально.

— С этого момента, — сказал Князев, — вы остаетесь на объекте до особого распоряжения. Отдельное размещение, отдельный допуск, работа только под моим контролем и контролем товарища Чернова. Москва подождёт.

Чернов не возразил.

Зорин тоже.

А я медленно посмотрел на экран, где только что шла отметка самолёта, потом на раскрытый узел, потом на дверь, за которой уже начиналась совсем другая часть этой истории.

Что ж.

Похоже, закрытый объект под Киевом только что стал для меня значительно интереснее, чем планировалось…

Глава 21. Внутренний периметр

Объект запирали быстро и без лишнего шума.

Через минуту после приказа Князева здесь стало тише, чем до пролёта. Только теперь это была не рабочая тишина, а служебная — та, после которой начинаются объяснительные, допросы и чья-то очень неудачная карьера.

Семёнова увели первым. Волков даже не взял его под