Жрец Хаоса. Книга Х - М. Борзых

— Княжна в отъезде, на месте только Мясников. Звать?

«Вот же непробиваемая натура», — восхитился я мысленно.

— Сперва я проведу собственные магические манипуляции, после пусть Мясников держит девицу в лекарском сне. В сознание не приводить без моего приказа.

Камердинер кивнул и удалился, чтобы не мешать.

Уложив пустотницу себе на постель, я приложил руки к её вискам… а в следующее мгновение по глазам ударил яркий свет. После полумрака собственной спальни я обнаружил себя внутри какой-то лаборатории. Вокруг, сколько хватало глаз, располагались всевозможные манипуляторы, знакомые и не очень инструменты и, что не менее важно, операционные столы с креплениями — как металлическими, так и кожаными. Кандалы и ремни были самого разного размера: не только на человека и тварей поменьше, но и на кого-то явно страдающего гигантизмом.

Над головой мерцал стеклянный купол, состоящий из множества секторов, словно арбуз, порезанный на дольки. А чуть в стороне, словно в другом отсеке, за стеклянной перегородкой слышались приглушённые голоса.

Я попробовал сдвинуться с места, но ничего не вышло. Кажется, этот страх мне придётся просмотреть и прожить от первого лица. Судя по запахам реагентов и алхимии, я был где-то в операционной. Руки, ноги и торс в нескольких местах перетягивали не то железные, не то кожаные ремни. Даже голову, суки, и ту зафиксировали, чтобы пустотница могла смотреть исключительно в закатное небо.

Голоса приближались, один что-то выговаривал другому. Спустя минуту говорившие вплотную подошли ко мне. То существо, которое пыталось умыкнуть к себе Клима и которое я видел в воспоминаниях старейшин Волошиных, сейчас сверлило меня подозрительным взглядом, но льющиеся из глаз пустотницы слёзы и сбивчивые мольбы на нескольких языках не убивать её, видимо, позволили скрыть моё подсматривание за происходящим.

Кхимару в человеческом обличье проводил последние проверки ремней и манипуляторов перед началом операции, никак не реагируя на мольбы девицы. Мне он показался худым, сгорбленным стариком, во всём подчиняющимся убийце деда Ингвара. От уверенного в себе химеролога-полубога, который создавал армии и был прародителем нескольких народов, не осталось и следа. Вместо этого я видел отстранённое спокойствие, абсолютно безжизненный взгляд, механические действия в ответ на требования существа. Такое ощущение, будто его подчинили, и сейчас передо мной был не Кхимару, а марионетка. Ведь даже когда Атикая влиял на Кхимару, одна из голов всё-таки реагировала по-своему и имела возможность проявить собственную личность. Здесь же подобного не наблюдалось.

А между тем над операционным столом появилось некое мерцающее поле, которое в магическом спектре соответствовало чему-то вроде пустотного пятна без магии, как на Алаиде, только здесь оно было крохотным, размером с операционный стол.

— Да не тяни ты туда руки! Ещё не хватало, чтобы тебя заодно выкачало, — отдавало приказы существо. — Используй манипуляторы, вскроешь ей грудину и вынешь оттуда источник. Смотри только, чтобы сам не опустошился.

— Манипуляторы не сделают точный надрез. Это будет пытка. Если мы не хотим повредить источник и оставить в живых донора, следует делать всё руками, — послышался безжизненный сухой голос Кхимару. — Мы всегда придерживались принципа наименьшего страдания.

Говоривших пустотница не видела, слова понимала с пятого на десятое, от этого ей было ещё страшнее.

— Мне плевать, будет она страдать или нет. Она — мой ключ к свободе, а ты мне опустошенный и даром не нужен. Ты должен и дальше выполнять свою миссию. У тебя ещё очередь на месяц вперёд расписана исправлять мои оплошности, а ты прохлаждаться без сил собрался. Ещё раз услышу от тебя возмущение либо возражение, уложу твою зазнобу на соседний стол и творчески подойду к её изменениям.

Лишь сейчас голос Кхимару изменился. Спокойствие и отстранённость дали трещину:

— Кто ты и куда дел моего отца? Ты же всегда защищал людей, а сейчас стремишься причинить ей максимальное зло и боль. Где тот Тадж, которого мы взяли за основу для своей морали? Где тот Тадж, которого мы уважали и на которого хотели быть похожими? Что за тварь заняла место моего отца? Где тот Тадж, основной чертой которого были надежда и человечность?

— Не тебе рассуждать о моей человечности и надежде. Сам ты лишь пародия на человека, хоть иногда и слишком сильно проникаешься чувствами к ним. Прав был Атикая, когда сказал, что ты чересчур уподобляешься слабым из-за своей созидательной жалости. Я тоже был таким. Сколько у меня было попыток, сколько раз я пытался подтолкнуть их, направить в нужном направлении, давал знания, обучал. И что же? Раз за разом мы всё равно возвращаемся к тому же. В этом грёбаном мире ничего не меняется. Цивилизации развиваются, достигают пика — и низвергаются в прах. Люди веками едва ли не взлетают в небо, а после вновь начинают с копьями охотиться на хищников, а то и на себе подобных. Учёные люди сперва становятся самыми ценными членами общества, а после — самыми бесполезными. Кого защищать? Кого ты предлагаешь мне защищать? Лгунов, лицемеров, жадных до власти и ресурсов? Уж не знаю, за какие грехи, но этот мир… весь этот проклятый мир стал моей тюрьмой. И если веками, тысячелетиями, сотнями тысяч лет я жил в одной парадигме, я жил надеждой, надеялся, что что-то изменится, то сейчас, раз уж я веками и тысяселетиями живу во временной петле с минимальными отклонениями, просто хочу попробовать иной путь. И пусть этот путь не оставит камня на камне от нынешней цивилизации — мне плевать. Всё равно придут новые, и их я вновь подниму к вершинам разума и развития.

— Ты безумен, — констатировал Кхимару. — Ты отрёкся от всего, что было нам дорого. Ты решил превратить весь мир в одну большую лабораторию. Если тебе не жаль жизни одного человека, то что уж говорить о других?

— Да, не жаль! Мне не жаль её жизни, люди гибнут сотнями и тысячами. Я за свою жизнь видел столько смертей, что жизнь одного для меня ничего не значит. Они лишь черви под моими ногами. Мне не жаль и ваших жизней. Вы всё равно переродитесь, уж такими я вас создал. Мне даже своей собственной жизни не жаль. Я бы с радостью отдал её тому, кто смог бы её забрать, чтобы прекратить это всё. Поэтому не думай, что я делаю это из жестокости.

Кхимару отступил на шаг от операционного стола, выйдя из моего поля зрения:

— Я не буду этого делать.