1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

твой партнёр. Напротив меня ехал пьяный монах в драной рясе, он всю дорогу пил из фляги и бормотал себе под нос псалмы. Я сначала думал что это испанский шпион-иезуит. Потом — что он слишком яркий персонаж, для того, чтобы это было правдой. Потом я начал думать, что может, наоборот, такого дурака, никто и не заподозрит. Потом я плюнул и перестал гадать.

В Клеве мы заночевали в постоялом дворе. Я сидел в углу, пил кислое пиво, смотрел на людей. Монах уснул прямо за столом, уронив голову рядом с миской. Старуха пыталась торговать сыром и спорила с трактирщиком о цене. Серый плащ сидел у окна, читал книгу. Обычные люди. Или нет. Мне то какое до этого дело? Я допил пиво и пошёл спать.

На четвёртый день я снова вернулся к де Меските. Что ему нужно? Зачем вытаскивать меня из Льежа? Может, он хочет проверить, как я вёл себя с ван Лооном. Может — дать новые инструкции. Может, просто перестраховаться, убрать меня из города, пока там что-то готовится. Я не знал. И это было хуже всего.

Сначала, когда всё это только начиналось, я злился на де Мескиту. Точнее, практически ненавидел его за то, что он использует меня в тёмную и не говорит о своих планах. Потом я понял. Де Мескита готовил эту свою операцию, как хороший стрелок готовит выстрел. А я был для него всего-лишь пулей, и на спусковой крючок он нажмет тогда, когда это потребуется ему, а не пуле. А пуле лучше не знать лишних деталей, так лучше для всех.

Неймеген встретил меня стенами и башнями, караван остановился у южных ворот, нас пропустили после недолгой проверки. Я отыскал постоялый двор, который указал Питерсзон, бросил дорожную сумку в комнате и вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, народ спешил по домам. Я прошёлся по набережной, посмотрел на Ваал, на мост, на баржи. И подумал — где же ты, де Мескита?

Судебное заседание длилось часа три. Судья, старик с красным лицом и белыми бровями, читал бумаги медленно, с натугой, будто каждая строка стоила ему усилий. Секретарь шуршал страницами, стороны переглядывались, зевали. Я сидел на скамье для свидетелей, ждал своей очереди и смотрел в окно.

Окно выходило во двор. Там росло дерево, старая липа, покрытая зелеными листочками. Ветви слегка покачивались на ветру. Обычный день. И я вдруг поймал себя на том, что не могу вспомнить, какое сегодня число. Я перебирал в голове — из Льежа я выехал в пятницу. Мы ехали пять дней. Значит, приехал в среду. Вчера был четверг. Сегодня, выходит, пятница. А какое число? Я не знал. Я точно знал даты всех контрактов за последние полгода, помнил, когда и кому отправил каждое письмо. А сегодняшнее число выпало из головы. Я сидел и тупо смотрел на липу, пытаясь восстановить календарь в уме.

В голове было пусто. Это испугало меня сильнее, чем всё, что случилось за последние месяцы. Сильнее, чем Хагенхорн. Сильнее, чем приговор де Мескиты. Раньше я мог назвать дату любого события, любого разговора, любой сделки. Это был не повод для гордости, это была моя работа. А теперь я сидел и смотрел на ветви, а внутри шевелилось что-то нехорошее, липкое, как тот туман над каналом, в котором нельзя различить ни берега, ни собственных ног.

— Местер де Монферра? — секретарь смотрел на меня с вежливым недоумением. — Ваша очередь.

Я встал, подошёл к столу, произнес слова присяги. Отвечал на вопросы ровно и коротко. Да, эти контракты оформлялись в моей конторе. Да, печати настоящие. Да, я узнаю подпись нотариуса. Судья кивал, стороны слушали, секретарь записывал. Через полчаса меня отпустили. Всё было кончено.

Я вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Двор был пуст. Только старый клерк курил трубку у стены и смотрел на меня без всякого интереса.

Де Мескита так и не появился. Я ждал его всё утро. Смотрел на входящих, на скамьи для публики, на адвокатов. Его не было. Всё это время я был уверен, что он где-то рядом, что вызов в суд это его рук дело, что он вытащил меня из Льежа, чтобы поговорить. А теперь суд кончился, а его нет. И я не знал, что это значит.

Я стоял на крыльце и смотрел на пустой двор.

— Бертран.

Я обернулся. В дверях стояла мадам Арманьяк. Она была в тёмно-сером платье, без кружев, без украшений, просто и строго, как всегда. Но что-то в ней было не так. Я не сразу понял, что именно. Она смотрела на меня не своим обычным холодным, оценивающим взглядом деловой женщины, которая всё давно просчитала. Она смотрела с интересом. С таким интересом, с каким может смотреть кошка, которая увидела мышь размером с собаку.

— Мадам Арманьяк, — сказал я, и мой голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы.

— Пойдём, — сказала она. — Пройдёмся.

Она не ждала ответа. Развернулась и пошла к воротам, и я послушно двинулся следом. Мы вышли на улицу, потом свернули к набережной. Солнце уже клонилось к закату, и Ваал блестел так, что глазам было больно. На реке стояли баржи, гружёные чем-то тяжёлым — низко, почти по самые борта в воде. С берега тянуло рыбой, тиной и ещё чем-то, чем всегда пахнет от больших рек.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она, когда мы остановились у парапета. — Льеж, видно, идёт тебе на пользу.

— А вы выглядите… — я запнулся. — Вы выглядите так, будто знаете что-то, чего не знаю я.

Она усмехнулась, но не ответила. Оперлась локтями о каменную кладку, посмотрела на воду.

— Ты искал его сегодня? — спросила она не глядя.

— Откуда вы…

— Я знаю не всё, Бертран, — она повернула голову, посмотрела на меня в упор. — Но про де Мескиту знаю. Знаю, что ты думаешь, будто он тебя использует.

— А разве нет? — спросил я.

Она помолчала. Потом достала из кармана трубку, короткую, чёрную, с потёртым мундштуком, неторопливо набила её табаком, зажгла от огнива. Я смотрел на неё и не верил своим глазам. В Амстердаме она курила только в своей комнате, за закрытыми дверями, и если кто-то из клиентов или приказчиков заставал её с трубкой, она убирала её быстро, почти виновато, словно её поймали на чём-то неприличном.

— Я тоже думала, что меня используют, — сказала она, выпуская дым в сторону реки. — Давно думала. Лет двадцать назад, наверное. А потом перестала.

— И что изменилось?

— Я, — она усмехнулась. — Понимаешь, есть люди, которые плетут