1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

в Льеж, и лето началось с такой внезапностью, будто кто-то открыл печь. Солнце пекло так, что воробьи теперь прятались в тени и экономили силы. По утрам я просыпался от света, который лез в окно уже в шестом часу, потом брился, надевал тонкую рубашку, в камзоле было не продохнуть, и спускался в контору.

Первое время ничего не менялось. Раз в неделю приходила записка, я надевал камзол и, чертыхаясь на духоту, шёл на улицу Ор-Шато. Там были те же лица, те же разговоры о ценах и пошлинах, тот же ван Лоон во главе стола. Я сидел, слушал, вставлял реплики. Всё как прежде.

Потом разговоры изменились. Не сразу, не резко, просто записки стали приходить реже. Я начал замечать, как изменилось отношение ко мне. Раньше на меня смотрели как на нового, интересного, требующего присмотра. Теперь — как на бедного родственника, которого скорее жалеют, чем любят, и терпят в собственном доме. Приветливое, ровное, совершенно безразличное внимание. Хазебрук, если встречал на улице, улыбался, махал рукой, мы раскланивались и каждый шёл своей дорогой. Мейер изредка посматривал на меня как на диковинного зверька. Гроций вообще, кажется, перестал замечать.

Это случилось не в один день. Однажды я поймал себя на том, что смотрю в окно слишком долго. Не на кого-то конкретного, просто смотрю. На улице было пусто. Старуха тащила корзину. Мальчишки спорили у колодца. Всё как всегда. Но я смотрел и ждал. Чего — сам не знал.

Ночью я лежал с открытыми глазами и прокручивал в голове каждую встречу за последние две недели. Хазебрук махнул рукой. Мейер кивнул. Гроций прошёл мимо. Всё правильно. Всё естественно. Так почему я думаю об этом в третьем часу ночи? Я сказал себе. Бертран, ты превращаешься в идиота. Люди просто перестали тебя звать. Это нормально. Ты не центр вселенной. У них свои дела.

На следующую ночь я снова не спал. Теперь я вспоминал не встречи, а свои собственные слова. Что я сказал Хазебруку на прошлой неделе, когда он спросил о ценах? Не слишком ли бодро ответил? Не слишком ли тихо? Может, надо было промолчать? Или, наоборот, сказать больше? Я перебирал варианты, менял интонации, искал ошибку. Ошибки не было. Я просто сходил с ума.

К середине июня я придумал себе систему. Я просыпался, брился, надевал чистую рубашку — если меня убьют сегодня, пусть убивают в чистом. Потом я шёл на рынок, покупал рыбу, торговался с торговкой. Я улыбался, шутил про жару, пил пиво в таверне. Я был весел, беззаботен и абсолютно естественен.

Но внутри у меня всё ходило ходуном. Каждый прохожий казался наблюдателем. Каждый взгляд — проверкой. Я шёл по улице и чувствовал спиной, что за мной следят. Оборачивался — никого. Только старуха у фонтана полоскала бельё. Только мальчишка нёс корзину с углём. Только толстая торговка вытирала лоб фартуком. Обычные люди. Обычный день. Я смеялся над собой. Бертран, ты параноик. Ты думаешь, что за тобой следит старуха с бельём? Она еле ноги таскает, а ты приписываешь ей шпионские таланты. Остановись.

Я останавливался. На день, на два. Потом снова ловил себя на том, что рассматриваю лица прохожих, запоминаю приметы, ищу повторяющихся. Я стал считать. Если я видел одного и того же человека дважды за день — в моей голове загоралась желтая лампочка. Трижды — красная и сигнал тревоги. Я запоминал куртки, шляпы, походки. Я составлял в голове картотеку лиц, а потом проверял себя. Этот толстый в зелёном, я видел его вчера у фонтана. Или нет? Может, у него просто такая же куртка? А этот, с родимым пятном, он что, идёт за мной?

К концу июня у меня в голове жило своей жизнью несколько десятков лиц, и каждое казалось подозрительным. Я сказал себе. Бертран, ты идиот. Ты сам себя загоняешь в петлю. Эти люди просто живут в том же городе, ходят по тем же улицам, покупают ту же рыбу. У них есть свои дела, и им плевать на тебя.

Я почти поверил в это. До следующего утра. Утром я вышел из дома и увидел старуху с бельём. Она стояла у фонтана, полоскала тряпки, смотрела в мою сторону. Я прошёл мимо, свернул за угол. Через минуту я повернул обратно. Она стояла на том же месте, полоскала бельё. Она просто полощет бельё, сказал я себе. У неё есть чёртово бельё, которое нужно полоскать. Это её работа. Она не следит за тобой.

По пути в контору я встретил Хазебрука. Он шёл с другой стороны улицы, увидел меня, махнул рукой, улыбнулся. Прошёл мимо, не останавливаясь. Он просто идёт по своим делам, подумал я. Ему некогда с тобой разговаривать. У него дела. Ван Лоон. Ужины. Проверки.

Я зашёл в контору, сел, уставился в счета. Цифры плыли перед глазами. Я видел не их, я видел улыбку Хазебрука. Слишком широкая? Слишком быстрая? Он всегда раньше так улыбался? Я не помнил. Я вообще перестал помнить, как выглядит нормальная улыбка.

Ночью я лежал, смотрел в потолок и думал — они проверяют меня тишиной. Просто оставили в покое и смотрят, что я буду делать. Буду ли я искать встреч, задавать вопросы, нервничать. Или займусь своими делами, как и положено купцу, которому плевать на политику.

Я занимался делами. Я был скучен, предсказуем и абсолютно естественен. Я даже перестал думать о проверках днём, только ночью, когда темнота сгущалась и мысли лезли в голову, как тараканы. Я прокручивал каждый день, каждую фразу, каждый взгляд. Я искал ошибки. Я находил их в изобилии.

Сегодня я слишком долго смотрел на старуху. Она заметила. Она обязательно кому-нибудь скажет. Кому? Кому она может сказать? Она старуха с бельём, ей плевать. Вчера я слишком быстро ответил на вопрос о ценах. Надо было подумать дольше. Или меньше? Я не помню, сколько я думал. Может, я вообще не думал. Это подозрительно. Или нет? На прошлой неделе я сказал «здравствуйте» соседу. Он ответил. Обычный разговор. Он посмотрел на меня как-то странно. Или мне показалось?

К утру я убеждал себя, что всё в порядке. Ошибок нет. Я просто обычный купец, который занимается своими делами и не лезет в политику. Меня не проверяют, меня просто забыли. Это даже хорошо. Меньше риска. Потом наступал новый день, и всё начиналось заново.

Я стал замечать, что начал разговаривать сам с собой. Тихо, одними губами, чтобы никто не видел. Я повторял катехизис де Мескиты