1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Я сидел в конторе, разбирал накладные, когда дверь открылась без стука. Ван Лоон вошёл первым, и я сразу заметил, что он в хорошем расположении духа. Лицо его, обычно спокойное и чуть отстранённое, сегодня было открытым, даже приветливым. За ним, чуть придерживая дверь, стоял Хазебрук — как всегда молчаливый, но без своей привычной лёгкой усмешки, скорее сосредоточенный.

Я встал.

— Господин ван Лоон, — произнес я. — Не ожидал вас увидеть.

— А я вот решил прогуляться, — ответил он. — Погода хорошая, сидеть дома не хочется. И с вами хочу поговорить. Есть одно дело.

Он сказал это просто, без тени напряжения, и я почувствовал, что тревога, которая обычно включалась у меня в таких случаях, на этот раз не спешит.

— Да, конечно. Что за дело? — спросил я.

— Не здесь, — он махнул рукой в сторону окна. — Давайте пройдемся по набережной. Подышим воздухом.

Я взял плащ, кивнул на выходе Жаку, который делал вид, что не подслушивает, и вышел следом.

На улице было хорошо. Солнце светило ровно, не жарко, ветер с реки тянул свежестью, и листья на деревьях вдоль набережной блестели после недавнего дождя. Ван Лоон шёл не спеша, с удовольствием поглядывая по сторонам. Хазебрук держался чуть позади, но не как охрана, скорее как человек, который просто идёт рядом.

Набережная была почти пуста. Несколько барж у причалов, грузчики, перетаскивающие тюки, дети, возившиеся в песке у воды. Ван Лоон остановился у парапета, опёрся на нагретый солнцем камень, посмотрел на реку.

— Хорошо, — сказал он. — Давно я так не гулял. Всё дела, дела.

Я встал рядом. Хазебрук остановился в нескольких шагах, и я заметил, как он окинул взглядом набережную. Просто убедился, что никому до нас нет дела.

— Вы знаете, Бертран, — сказал ван Лоон, не поворачивая головы, — я ведь не просто так к вам пришёл.

— Я догадался, — ответил я.

Он усмехнулся, добродушно, по-стариковски.

— Догадались. Конечно, догадались. Вы вообще человек догадливый. Это я тоже заметил. И это я в вас уважаю.

Он помолчал. Вода у причала плескалась спокойно, ровно, и солнечные блики бегали по поверхности, чуть слепили глаза.

— Я хочу вам кое-что сказать, — продолжил он. — И вы, надеюсь, меня выслушаете. Не как купец купца, а как, ну, скажем так, как человека, который желает вам добра.

Я посмотрел на него. Он всё так же глядел на воду, и лицо его было спокойным, даже каким-то просветлённым, что ли. Я не видел его таким раньше.

— Я слушаю, — сказал я.

— Вы знаете, что происходит в Европе, — начал он. — Война, все воюют со всеми, кровищи — хоть залейся. И никто не знает, чем всё это кончится. Шведы выдохлись, французы только входят во вкус, испанцы держатся. А между ними — мы. Голландия. Республика. Наши корабли, наши деньги, наши склады. Мы торгуем со всеми, потому что мы купцы. Это наше дело. Но война — это не наше дело. Война — это то, что мешает нашему делу.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я не увидел ни страха, ни расчёта. Я увидел усталость.

— Мы с вами, Бертран, люди простые, — сказал он. — Мы хотим, чтобы письма доходили вовремя, чтобы товар не портился в дороге, чтобы клиенты платили в срок. Это наша жизнь. Но сейчас она зависит от того, что делают другие. Солдаты, генералы, принцы. И это неправильно.

Он помолчал. Ветер шевелил его седые волосы, он просто стоял, щурился на солнце.

— Есть люди, — продолжил он, — которые считают, что с этим надо что-то делать. Что купцы не должны сидеть и ждать, пока их раздавят. Что мы можем сами решать свою судьбу. И я с ними согласен.

Он снова повернулся ко мне, и теперь в его глазах появилось то, что я не сразу распознал. Решимость. Спокойная, ровная, как этот летний день.

— Я собираюсь участвовать в этом, Бертран, — сказал он. — В том, что будет дальше. В том, что должно изменить всё. И я хочу, чтобы вы были рядом.

Я молчал. В голове было пусто — не от непонимания, а от того, что я всё понял слишком быстро. И потому, что слова были сказаны правильные.

— Я не знаю, что вы думаете обо мне, — продолжал ван Лоон. — И не знаю, что вы думаете о тех, с кем я связан. Но я знаю одно, вы человек дела. И ваша почта — это то, что может нам понадобиться. Не для писем. Для вестей. Для того, чтобы знать, что происходит там, пока мы здесь строим планы.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и на мгновение мне показалось, что я вижу не старого купца, а человека, который только что принял решение, от которого уже нельзя отказаться.

— Я не требую от вас ответа сейчас, — сказал он. — Это серьёзное дело. Но я хочу, чтобы вы знали — я вам доверяю. Вы это доверие заслужили. И теперь я хочу, чтобы вы знали, кто я есть на самом деле.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни холода, ни давления. Было что-то другое. Тепло, может быть. Или надежда.

— Вы не боитесь? — спросил я. Это был единственный вопрос, который пришёл мне в голову.

Ван Лоон усмехнулся, и улыбка его была светлой, почти молодой.

— Боюсь, — сказал он. — Конечно, боюсь. Но больше я боюсь понять однажды, что я ничего не сделал. Когда всё шло коту под хвост, а я только смотрел.

Он хлопнул меня по плечу — легко, по-отечески.

— Подумайте, Бертран. Не торопитесь. Дело не ждёт, но несколько дней у вас есть.

Он повернулся и медленно пошёл вдоль набережной. Хазебрук бросил на меня короткий взгляд и двинулся следом.

Я остался стоять у парапета. Солнце светило мне в лицо, ветер трепал полы плаща, и в голове крутилась одна мысль — он раскрыл карты. Теперь я знаю. И знание — это не выбор. Это приговор.

Я смотрел на воду, на баржи, на чаек, на солнечные блики. И думал о том, что ван Лоон даже не спросил меня ни о чём. Ни о прошлом, ни о том, на чьей я стороне. Он просто сказал — я тебе доверяю. И теперь у меня есть два пути.

Ветер переменился, и стало тихо. Я развернулся и пошёл обратно в контору.

Через три дня я пришёл на улицу Ор-Шато. Утро было ясным, солнце только начинало припекать, но воздух ещё хранил свежесть,