1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Вечером я отправил в Амстердам письмо.

Глава 20

Август стоял сухой и пыльный. Жара никуда не ушла. Бесцветное небо, ветер, гоняющий по мостовой какие-то обрывки.

Я сидел в конторе и смотрел, как Жак перебирает накладные. Он делал это каждое утро, и каждое утро я смотрел на него и думал — зачем? Зачем он это делает? Зачем я это делаю? Вопросы висели в воздухе, словно мухи — назойливые и бессмысленные.

Проверка, которой я боялся, закончилась и превратилась в нечто другое. В скуку. Эта скука была хуже страха. Страх хотя бы щипал нервы, заставлял кровь бежать быстрее. Скука разъедала изнутри, как ржавчина разъедает железо, до которого никому нет дела. Я засыпал с мыслью, что завтра ничего не случится, и просыпался с той же мыслью.

В конторе всё шло своим чередом. Жак был болтлив, я молча кивал. Голуби летали туда и обратно, письма доставлялись вовремя. Механизм работал без моего участия. Я понял это в один из дней, когда задержался вечером в таверне дольше обычного. Пришёл домой, лёг, закрыл глаза и вдруг осознал — если я не приду в контору завтра, ничего не изменится. Жак разберёт почту, голуби улетят по расписанию. Я был лишним. Пустым местом.

Я пролежал до утра, глядя в потолок, и к рассвету понял, что так дальше нельзя. Пустота внутри стала слишком большой, и если её не заполнить, она начнёт заполняться сама — чем-то тяжёлым, липким, в чём можно утонуть, как в болоте.

Утром я умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. В отражении в тазу с водой на меня смотрел чужой человек — гладкий, аккуратный, никакой. Я подмигнул ему и пошёл вниз. В конторе я предупредил Жака, что сегодня отлучусь, собрал походную сумку, арендовал на постоялом дворе лошадь за десять су, и отправился за город.

Льеж остался за спиной. Дорога сразу пошла вверх. Позади, в низине, ещё виднелся Маас, а впереди уже открывалось плато. Воздух здесь был другим — чистым, с горьковатым запахом полыни и влажной земли. Первые деревни попадались часто. Сен-Николя, Грас-Олонь — серые дома из местного камня, тесные дворики, собаки, бросающиеся под копыта. Крестьяне останавливались, провожали меня взглядами. Я не оборачивался, и пришпорил коня, когда дорога стала шире.

К Эрву я добрался, когда солнце поднялось уже высоко. Городок лежал на вершине холма, и его церковь с высокой башней, увенчанной кривым шпилем, была видна издалека. Я не стал задерживаться. Остановился только у колодца, чтобы напоить коня, и спросил у старухи, правильной ли дорогой иду в Болланд. Она кивнула, показала морщинистой рукой на северо-восток, где за полями темнела полоса леса.

Дальше начался спуск. Лошадь ступала осторожнее, норовила придержать шаг, дорога сужалась, петляя между живыми изгородями, и ныряла в тенистые рощи. Плато осталось наверху. Теперь меня окружал лес — не тот, глухой и дремучий, что дальше, к Арденнам, а перемежающийся полянами, на которых паслись коровы. Деревья смыкались над головой, и солнечные блики падали на дорогу.

Я знал, что где-то здесь должен быть крест. Мне говорили о нём в Льеже. Такие ставят в память об убитом, мол, неспокойное место. И действительно, когда дорога сделала резкий поворот вправо и пошла вниз по склону оврага, я его увидел. Старый камень с выбитыми буквами, под ним — несколько засохших цветов. Кто был этот Жан Фламен, за что его убили здесь, в лесной чаще, в февральскую стужу? Я не знал.

Дальше дорога втянулась в ущелье. Справа и слева поднимались крутые, поросшие лесом склоны, а на дне, рядом с путём, зашумел ручей. Это была Бервинна, или, может, её приток. Вода быстро бежала по каменистому руслу, и воздух стал прохладным, почти сырым. Ветви нависали так низко, что приходилось пригибаться, и на мгновение мне почудилось, что я въезжаю в зеленый туннель.

Потом деревья расступились и Болланд открылся внезапно, как картинка в детской книжке. Я выехал на мост, перекинутый через ручей, и увидел всё сразу — мельницу с большим колесом, серые стены замка с круглыми башнями, ров, в котором стояла тёмная вода, а за ним — монастырские строения из кирпича и известняка, аккуратные, с черепичными крышами. Церковь стояла чуть поодаль, белая, невысокая, с приземистой колокольней. Дорога заняла пару часов.

Я спешился у въезда в деревню, прошёл мимо замковых ворот, где старик чинил упряжь, и спросил, где найти управляющего. Тот молча указал на дом под самой стеной — низкое здание с дверью, выкрашенной в зелёное.

Управляющий, плотный мужчина с седеющей бородой, говорил по-французски с сильным валлонским акцентом, но меня понял. Я назвался торговцем из Льежа, сказал, что ищу покоя на месяц, что в городе шум, духота и беспокойно. Он усмехнулся, окинул взглядом мою лошадь, седло, сапоги, но спорить не стал. Свободный дом был — некая вдова Фаберт умерла зимой, наследники жили в Льеже, и не спешили продавать. Пять гульденов за месяц, вода из колодца во дворе. Если придут люди сеньора за постойной повинностью — надо сослаться на управляющего, он подтвердит, что дом сдан и налог уплачен.

Я отсчитал монеты, он дал ключ — тяжёлый, железный, с длинной бородкой. Дом стоял на краю деревни, у самой дороги, что спускалась к ручью. Две комнаты, каменный очаг, стол, лавка, в углу — старый тюфяк, набитый соломой. На окне — ставни, которые можно запереть изнутри.

Я завёл коня в сарай за домом, засыпал овса, натаскал воды из колодца. Потом сел на пороге, достал из сумки хлеб с сыром, фляжку с пивом. Я подумал, что в доме вдовы Фаберт никто не спросит меня, в какую церковь я хожу, и не будет зазывать к вечерней молитве. И что это, пожалуй, лучшее пристанище, какое можно было найти. К вечеру я вернулся обратно.

Жара не спадала, а только набирала силу, и к полудню Льеж превращался в раскалённую сковородку. Я сидел в конторе с расстёгнутым воротом, смотрел, как Жак вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, и думал о Болланде. О прохладе, что стояла в ущелье, о ручье, который шумел под мостом, о толстых стенах дома вдовы Фаберт, где даже в самый жаркий час держалась сырая, спасительная тень.

Я завёл новую привычку — после обеда, когда город замирал и даже мухи, казалось, засыпали на лету, я бросал контору, оставлял Жака разбирать накладные и ехал. Не каждый день, через два на