1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Мадам Арманьяк слушала, не перебивая. Потом повернулась к полковнику.

— Что скажете, Жан?

Полковник ответил не сразу. Он подошёл к клетке, висевшей на гвозде, снял её, повертел на вытянутой руке и поставил на пол. Сделал он это медленно, без спешки, словно давая понять, что его время стоит дороже, чем моё. Потом повернулся ко мне.

— Вы гугенот, сударь?

— Да.

— Откуда родом?

— Из Лимузена.

Он кивнул. Это, кажется, его удовлетворило. Не потому, что он проверял мою веру — ему, наверное, было всё равно, во что я верю. Он проверял, есть ли у меня та самая линия, которую нельзя перейти. Договор с католиками-испанцами это не просто политика. Это кровь.

— Я слышал, вы убили двоих французов, — сказал он. — В прошлом году.

Я посмотрел на мадам Арманьяк. Она сидела, сцепив пальцы на колене. И я понял, что это был не допрос, а представление. Она показала полковнику, что я — её человек. Что я сделал то, что она просила, и не задавал вопросов. Что я умею держать язык за зубами.

— Да, — сказал я. — Так было нужно.

— Не спрашиваю зачем, — произнес полковник. — Если мадам говорит, что это было необходимо, значит, это было необходимо.

Он произнёс это так, будто речь шла о том, чтобы наколоть дров или принести воды. Я посмотрел на него повнимательнее. В его глазах, когда он смотрел на мадам Арманьяк, мелькнуло что-то. Привычка. Долгая, старая привычка доверять друг другу.

— Вы знаете, что в конечном итоге и так работаете на статхаудера? — спросил он, возвращаясь ко мне.

— Да, знаю. В конечном итоге. Но по факту, я работаю на его разведку, а для них я просто агент. Номер в списке, которым можно пожертвовать, если потребуется.

Полковник помолчал, рассматривая меня

— Ван Лоон, — произнёс он, — Для вас это тот же риск, но цена другая. Он обещает вам золото. Разведка обещает только то, что не повесит вас, если вы будете полезны. Так?

— Так. В конечном итоге. Всё это одни обещания.

— А чего хотите вы?

Свеча моргнула, и на мгновение в закутке стало темно, а потом свет вернулся, выхватив из темноты лица — его, её, моё. Я смотрел на этот свет, на оплывший воск, который стекал по свече неровными дорожками, и думал о том, как много я поставил на этот разговор. Я поставил всё. Если они сейчас скажут «нет», мне останется только вернуться в Льеж и делать вид, что я ничего не знаю, и ждать, когда меня сожрут одни или другие.

— Я хочу место под солнцем, — сказал я. И услышал, как это прозвучало. Громко. Пафосно. Как в дешёвом романе, который продают на ярмарке. Я чуть не поморщился.

Полковник, кажется, тоже заметил это. Он поднял бровь — едва заметно, но я увидел.

— Место под солнцем, — повторил он без насмешки. Просто повторил, пробуя слово на вкус. — Что это, по-вашему?

Я помолчал, подбирая слова.

— Охранная грамота, — сказал я. — Чтобы я знал, что за моей спиной стоит не капитан разведки, а статхаудер. И чтобы те, кто имеет со мной дело, тоже знали это.

Он слушал меня, не перебивая. Потом прошёлся по закутку, обходя ящики. Сапоги его ступали мягко, он умел ходить тихо, хотя был крупным мужчиной. Остановился у стены, провёл пальцем по кирпичу, посмотрел на серую пыль, которая осталась на пальце.

— Статхаудер не раздаёт охранные грамоты каждому, кто приносит ему слухи, — сказал он. — Чтобы получить такую бумагу, мало просто знать о заговоре. Надо сделать что-то, что этот заговор сломает.

— Я знаю.

— Вы знаете, — он повернулся ко мне, и я увидел, что лицо у него не каменное, как мне показалось сначала. У него были глубокие морщины возле рта, словно у человека, который улыбается слишком редко. И глаза у него были усталые. Это была не та усталость, когда человек не высыпается, а та, которая накапливается годами от того, что слишком много знаешь и слишком мало можешь изменить.

— Итак, что вы предлагаете, и что вам требуется от меня? — спросил он.

— Я прошу не плату вперёд, — сказал я. — Мне требуется ваше слово. Слово, что если я добуду доказательства заговора, то получу эту грамоту.

Он смотрел на меня, слегка прищурив глаза.

— Доказательства заговора?

— Да. Дипломатические документы, договора, меморандумы. С печатями, подписями.

— Как вы собираетесь их получить?

— Это моя забота. Но я говорю именно о таких доказательствах. Не больше, не меньше.

Полковник перевёл взгляд на мадам Арманьяк. Та подняла голову, оторвавшись от созерцания своих ногтей. Их взгляды встретились. Полковник повернулся ко мне, расправил плечи.

— Хорошо, — сказал он. — Я, Жан де ла Тур д’Овернь, полковник пехотного полка де Колиньи, перед лицом Всевышнего и в присутствии мадам Сюзанны Арманьяк даю вам своё нерушимое честное слово дворянина и офицера. Я клянусь честью своего дома и памятью моих предков, что вы получите охранную грамоту за подписью Его Высочества принца Оранского, если предоставите неоспоримые доказательства предательства, которое вершат за его спиной Господа Регенты из Генеральных Штатов и городских магистратов. Моё слово — ваш щит.

Это прозвучало весомо. Так, что больше ничего не требовалось.

— Вашего слова достаточно, господин полковник, — ответил я, склонив голову в коротком поклоне. — Я вверяю свою жизнь вашей чести и памяти ваших предков. Эти бумаги будут у вас.

— Теперь, — сказала мадам Арманьяк, поднимаясь. — У меня для тебя кое-что есть.

На улице солнце стояло в зените, и воздух был тяжёлым, словно перед грозой. У седла мадам был приторочен длинный свёрток, зашитый в мешковину. Она отвязала его, подала мне. Свёрток был тяжёлым, килограмм пять, длиной от пяток до моих подмышек, но узким. Внутри было что-то твёрдое, обёрнутое тканью. Металл. Дерево.

— Надеюсь, ты умеешь обращаться с этим, — просто сказала она.

— Да. И у меня будет немного времени попрактиковаться, — ответил я.

Она посмотрела на меня. Сейчас, при свете дня, я разглядел, что она постарела за этот год. Не сильно, но заметно — новые морщины у глаз. Она никогда не говорила, сколько ей лет, и я не спрашивал.

— Береги себя, Бертран, — сказала она.

Она сказала это тем же голосом, просто и без надрыва.

Затем вскочила в седло без моей помощи — ловко, по-женски, но без жеманства. Полковник посмотрел на меня, на свёрток в моих руках, но ничего не сказал. Только кивнул, коротко, как кивают своим.

— Мы возвращаемся в город, — сказал он. — Вы знаете,