1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Он сел на коня, и они поехали. Я стоял на пустыре, держа в руках тяжёлый свёрток, и смотрел, как они удаляются. Лошади шли шагом, потому что для рыси было слишком жарко. Пыль поднималась из-под копыт, и через минуту фигуры стали расплывчатыми, а ещё через минуту их поглотило марево.

Я остался один. Свёрток в руках, пот на спине, красная полоса на шее, которая чесалась всё сильнее.

Я подумал, а что, если прямо сейчас развязать бечёвку. Посмотреть, что там. Я стоял, смотрел на узел, и чувствовал, как внутри поднимается какое-то глупое, детское нетерпение. Я почти усмехнулся. Двадцать один год, три убийства, заговор, а я стою на пустыре и хочу заглянуть в свёрток, как мальчишка, который нашёл рождественский подарок.

Свёрток я разворачивать не стал. Положил его на плечо и пошёл обратно по пыльной дороге.

В контору я вернулся к вечеру. Зелёная шляпа висела на крючке. Я снял её, спрятал в шкаф, сел на своё место. В комнате было так тихо, что я слышал, как муха бьётся о стекло. Одна муха, тупая, настойчивая, которая не понимает, что окно закрыто.

Я сидел и думал о том, что Жак, наверное, уже далеко. Или недалеко. Может быть, он сейчас сидит в таверне, пьёт пиво, смотрит на дверь и ждёт, что за ним придут. Может быть, он уже уехал из Льежа в какую-нибудь дыру, где его никто не найдёт. А может быть, он лежит где-нибудь в канаве, и ему уже всё равно.

Подробностей я знать не хотел. Я выкинул его из головы, как выкидывают старую, ненужную вещь. Suum cuique, и теперь мне было всё равно.

Я запер контору, взял свёрток, завернул его в старый плащ, который нашёл в чулане. Лошадь стояла на постоялом дворе, я оседлал её, приторочил ношу к седлу и выехал за город.

Солнце висело низко, красное, распухшее, как нарыв. Тени от деревьев ложились поперёк пути, и лошадь ступала медленнее, чем обычно, словно опасалась этих теней, когда они мелькали под её копытами.

Я успел до темноты. В доме вдовы Фаберт было прохладно, пахло сыростью и старой золой. Я зажёг свечу, которую нашёл на кухне. Поставил свёрток на стол. Посмотрел на него. В чулане был сундук. Старый, окованный железом, с облупившейся краской. Я поднял крышку, вытащил тряпьё, которым сундук был набит, и увидел дно. Положил свёрток на дно и закидал тряпьём. Закрыл крышку.

Потом я сел на пороге и вытянул ноги. Ночь уже опустилась на деревню. В замке зажглись огни, жёлтые квадраты окон на серой стене. Из какой-то трубы шёл дым, и ветер тянул его в мою сторону, и я чувствовал запах угля. Где-то лаяла собака, потом перестала. Кто-то прошёл по дороге, я слышал шаги, потом они затихли.

Ночью в Болланде было свежо. Ветер тянул с востока, от леса. Я сидел на пороге, смотрел, как луна выходит из-за замковой стены, и думал о ван Лооне.

Ван Лоон раскрылся передо мной не потому, что поверил мне. Он никогда никому не верил, старая лиса. Он раскрылся, потому что ему нужен был дурак на побегушках. Я давно понял, что если человека называют умным парнем глядя прямо в глаза, то собираются сделать из него дурака.

Ван Лоону был нужен почтмейстер, который проследит, что шифровки будут отправлены и получены без сбоев. Несомненно. Но этого мало. Еще, возможно, ему был нужен курьер, который поедет с устными поручениями, будет говорить от его имени и понимать, что говорит. Для этого я должен был знать контекст.

Но это не всё. Он знал, что за мной кто-то стоит. Он не дурак. Вместо того чтобы убрать меня, он решил меня использовать. Как де Мескита решил использовать Жака и Дюваля. Через меня теперь можно кормить дезинформацией тех, кто ими интересуется. Я стану проводником. Понесу своим хозяевам то, что ван Лоон захочет передать.

Своим хозяевам. Я усмехнулся. У меня слишком много хозяев. Надо с этим что-то делать.

Ещё один вариант, как меня мог бы использовать ван Лоон — в качестве ложной мишени. Когда им понадобится отправить что-то в Амстердам. Что-то очень важное. Они отправят не одного курьера, нескольких. Только один будет настоящий. Остальные — такие же болваны, как я.

Ну и последнее, самое простое. Если переговоры пойдут не так, если испанцы провалятся, или статхаудер узнает слишком рано, ему понадобится тот, на кого можно свалить всё. Чужак, гугенот, который занимается подозрительными делишками. Идеальный козёл отпущения. Моя роль будет убедительной, потому что я сам буду верить, что я участник заговора.

Я посмотрел на луну. Она стояла высоко, небо было чистым, без облаков. Ветер шевелил траву у порога, и было слышно, как в лесу шумит ручей.

Я подвёл свой итог по ван Лоону. Он решает несколько задач одним ходом. Его риск оправдан — без него ни одна из задач не решается. Я для него — тупая пешка, расходный материал. А он — старый опытный лис, который привык просчитывать ходы наперёд. Ничего личного.

Я встал, потянулся. Спина затекла от долгого сидения. Прошёл через двор к калитке, отворил её. Тропинка вела вниз, к ручью. Я спустился, зачерпнул воду рукой. Вода была холодная, с горьковатым привкусом прелых листьев. Я умылся, провёл мокрыми пальцами по шее, по затылку. Голова стала ясной.

Вернулся в дом, запер дверь изнутри. Снял сапоги, положил их у порога. Расстелил на лавке плащ, который взял из Льежа, лёг на него. Под голову подложил свёрнутую куртку. В доме пахло сыростью, и ветер гулял под крышей, задувая в щели между ставнями.

Я закрыл глаза. Завтра утром вернусь в Льеж, как обычно открою контору, разберу почту. Жака не будет, и это даже хорошо. Я буду ждать своего часа. Лошадь фыркнула в сарае и затихла. Я уснул.

Рано утром я вернулся в контору. Дюваль появился на пороге, когда я раскладывал утреннюю почту. Я не слышал, как он подошёл — просто поднял голову, а он уже стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на пустой стул Жака.

— А где наш друг? — спросил он. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, как у человека, который спрашивает, который час, хотя на самом деле ему нужно совсем другое.

— Уехал, — сказал я, не поднимая головы. — Кажется, у него заболела мать.

— У Жака не было матери, — Дюваль вошёл в комнату, сел на стул Жака, положил