1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

навёл резкость. Четыре всадника. Они ехали плотной группой, быстро, без остановок. Первым я различил коня — чёрного, длинношеего, тонконогого. Это был конь Хазебрука. Затем я узнал его самого.

Я опустил трубу. Сердце билось ровно и спокойно. Ветер трепал волосы, нёс снизу запах цветущего клевера. Где-то внизу, далеко-далеко, звенел ручей.

— Ну что ж, — сказал я тихо. — Вот и они.

Я смотрел, как четыре всадника приближаются с запада по дороге на Юлих. В трубу я видел каждое их движение — как они сворачивают в лес, как снова выходят на открытое место. У меня было примерно полчаса, чтобы перехватить их. Я встал, отряхнул штаны от сухой травы.

Я вернулся к дому бегом. Конь покосился на меня, я слегка хлопнул его по крупу, чтобы он отошел в тень. Сверток был там где я его оставил — у стены.

Я развернул холст. Мушкет системы Кальтхоффа блеснул вороненой сталью. Невероятно сложная штука для семнадцатого века — магазин на тридцать зарядов, скрытый в прикладе и цевье, механизм подачи пороха и пуль. Тяжелый, неудобный, но в засаде — смертоносный. Я проверил курок. Кремень был новый, остро заточенный. Я упражнялся с этим оружием всё последнее время. Уезжал подальше в долину, там где начинались ручьи и перелески, и стрелял в овраге. Я знал, сколько усилий нужно для взвода, знал ритм, знал как правильно досылать заряд. Из этой штуки можно было делать выстрел в две секунды.

Я перекинул мушкет через плечо за спину, отвязал коня и вскочил в седло. До дороги было минут пять быстрой рысью. Места для засад я выбрал давно, когда осматривал окрестности. Дорога там ныряла в лощину, с обеих сторон закрытую высокими насыпями, поросшими кустарником. Проехать можно было только по одному. Идеальное бутылочное горлышко.

На месте я привязал коня к дереву подальше от дороги, спустился в лощину и залег за камнем. Справа был отвесный склон, слева — густой терновник. Отступать им было некуда.

Ветер стих. Тишина стала плотной, словно уши заложило ватой. Я слышал только собственное дыхание и стук крови в висках. Я положил ствол на камень, приклад плотно упер в плечо. Палец лег на спуск. Прошло десять минут. Пятнадцать.

Сначала я услышал звук. Не звонкий стук копыт, а скорее шелест — лошади шли по сухой траве обочины, чтобы не греметь на камнях. Потом показалась тень. Первая лошадь вышла из поворота. Черный конь Хазебрука. Он нервничал, прядал ушами, словно почуял опасность.

Хазебрук сидел в седле прямо, держал поводья одной рукой, вторая лежала бедре. Трое остальных ехали следом, тоже расслабленно. Они не ждали опасности так близко от дома. За спинами виднелись ружья, у всех были пистолеты — у кого за голенищем, у кого на поясных крюках.

Когда голова черной лошади поравнялась с деревом метрах в тридцати от меня, я выдохнул. Первый выстрел грохнул неожиданно громко в узкой лощине. Пуля ударила Хазебруку в грудь, чуть выше сердца. Он даже не вскрикнул — просто сложился пополам и повалился влево, вылетев из седла. Конь шарахнулся в сторону, заржал. Облако пороховых газов скрыло от меня дорогу.

Две секунды, я повернулся, сидя за камнем, упер мушкет прикладом в землю и повернул рычаг. Клац-клац. Высунулся из-за камня, успел увидеть, что один мчит прямо на меня, двое других замешкались и пытаются удержать коней.

Второй выстрел. Всадника словно выбило из седла. Тридцатиграмовая пуля буквально вскрыла ему грудную клетку, обезумевшая лошадь, уворачиваясь от облака сгоревшего пороха, заржала, шарахнулась в сторону и пролетела мимо моего камня, словно серая тень.

Клац-клац, две секунды. Я увидел, что двое спешились, один из них бежит к дереву и не целясь стреляет в меня из пистолета. Грохот выстрела, вспышка, облако, пуля, жужжа словно рассерженный шмель, пролетела где-то рядом.

Я сделал третий выстрел. В грудь тому, кто остался на дороге, попытался укрыться за кустом, встал на одно колено и почти прицелился в меня из своего ружья. Пуля попала ему в плечо, его развернуло и впечатало в землю, как тряпичную куклу. Он был еще жив и шевелился.

Клац-клац, две секунды. Четвертый укрылся за деревом. Это плохо.

Четвертый выстрел. В того, что шевелился посреди дороги. Судя по тому как его дернуло, пуля попала в туловище.

Последний оставшийся всадник сидел за деревом. Оно росло прямо на краю каменной насыпи, практически стены известняка, высотой в пару метров. Так что деваться ему было некуда.

Я перезарядил мушкет и осторожно выглянул из-за камня. Четвертый не показывался. Я прицелился в то место, откуда он мог бы высунуться и начал медленно обходить против часовой стрелки. Через пару шагов, он довольно ловко попытался наставить на меня свое ружье, но прицелиться и выстрелить я ему не дал, нажав на спусковой крючок. Моя пуля попала в дерево, выбив кусок коры, а я сразу же отскочил за следующий камень на пути и перезарядил мушкет. Тут же раздался выстрел, четвертый всадник выстрелил неизвестно куда, понял что ошибся и громко выругался по-голландски.

Я вышел из-за камня, навел мушкет и продолжил обходить. Тот, что укрылся за деревом, должно быть сейчас лихорадочно пытался зарядить свое ружье. Сначала я увидел его колено, потом все бедро, замер, прицелился и выстрелил. Сразу же метнулся к следующему камню перезаряжаться. Судя по тому как вскрикнул четвертый, я в него попал.

Я снова навел мушкет, высунулся из-за камня и увидел что он лежит за деревом, нога у него неестественно вывернута, почти оторвана. Он попытался повернуться ко мне лицом и что-то сказать, но я не стал слушать и выстрелил ему в голову. Она разлетелась, как спелый арбуз, забрызгав все вокруг кровью и ошметками.

Прошло чуть больше минуты. Четверо мертвецов. Тишина. Запах сгоревшего пороха. Я не стал тратить время. Мне нужна была сумка Хазебрука. Он лежал лицом в пыли, его новый камзол быстро темнел от крови. Я нагнулся, и стащил с него сумку. Она была тяжелая, кожаная такая же, как та, что я выбросил в кусты. Я вытащил нож, вскрыл печати, откинул полог. Внутри были запечатанные конверты. Я вскрыл один. Меморандум. Подписи, печати, договаривающиеся стороны. Еще один. Снова какая-то бумага с печатями и подписями.

Я повесил сумку на плечо, мушкет за спину. Осмотрел дорогу. Здесь, в лощине, звуки гаснут в складках местности. Но времени у меня всё равно почти не было. Я не стал возиться с телами. Всё равно их найдут.

Солнце было в самом зените. Тени стали короткими,