1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Глава 23

В резиденцию принца Оранского Бертрана привёл полковник де ла Тур д’Овернь. Часовые в синем с серебром посмотрели на полковника, потом на Бертрана. Полковник назвал имя. Лестница была широкая, с дубовыми перилами. На стенах висели карты — Фландрия, Брабант, осаждённые города. Бертран шёл за полковником, стараясь не отставать.

Приёмная. Два секретаря за столом. Один поднял голову, посмотрел на Бертрана, отложил перо.

— Его Высочество вас примет.

Полковник остался. Бертран вошёл один. Кабинет. Высокий потолок, затянутый лепниной. Вдоль стен — шкафы с книгами в коже. На столе — карта, глобус, подсвечники. В камине горел огонь. Фредерик-Генрих Оранский сидел в кресле у камина, укрыв ноги пледом. На нём был тёмно-серый камзол, простой, без орденов. Рядом на полу лежала трость.

Он поднял глаза, когда Бертран вошёл. Секунду смотрел молча. Потом отложил бумагу, которую держал в руках.

— Подойдите.

Бертран подошёл. Поклонился. Принц оглядел его с головы до ног. Взгляд у него был цепкий, сухой. Потом он кивнул на кресло напротив.

— Садитесь.

Бертран сел. Кресло было низким и мягким. Он выпрямился, поставил руки на колени.

— Полковник рассказал мне, что вы сделали, — сказал принц. — Вы рисковали жизнью. Привезли документы, которые очень важны.

Он помолчал. В камине треснуло полено.

— Теперь вы завели себе врагов. Вы это знаете.

— Да, Ваше Высочество.

Принц смотрел на него ещё несколько секунд. Потом повернулся к секретарю, который стоял у двери.

— Принесите.

Секретарь вышел. Вернулся через минуту с пергаментом в руках. Принц взял его, развернул. Печать была большой, красной, с оттиском герба дома Оранских.

— Это охранная грамота, — сказал принц. — От моего имени. Любой, кто тронет вас, будет иметь дело со мной. Теперь вы можете рассчитывать на мою защиту.

Он протянул пергамент Бертрану. Пергамент был гладким, чуть тёплым от рук принца. Бертран не стал его разворачивать. Только прижал к груди и склонил голову.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Принц кивнул. Разговор был окончен.

Бертран встал. Сделал шаг назад, поклонился и вышел.

В приёмной полковник ждал его, стоя у окна. Увидел пергамент в руке Бертрана, кивнул.

— Что же. Поздравляю. Едем.

Они вышли на улицу. Солнце висело низко — конец лета, вечер, скупой свет, плоские тени. Коней подали у крыльца. Бертран вскочил в седло, сунул грамоту за пазуху. Полковник ехал рядом. Они ехали молча. В казармы полка они вернулись, когда уже зажгли фонари.

Бертран отвёл коня в стойло. Конюх насыпал овса. Бертран снял седло, повесил на козлы. Потрепал коня по шее — тот фыркнул, ткнулся мордой в ладонь. Потом он поднялся в свою комнатку. В коридоре горела одна свеча в железном фонаре. Бертран вошёл, закрыл дверь. Он достал грамоту из-за пазухи, положил на стол. Свеча стояла на том же месте, где он её оставил. Он зажёг её от огня в коридоре. Сел на койку. Пергамент лежал на столе. Бертран не разворачивал его. Просто смотрел на красную печать, на оттиснутого льва.

Потом он встал, подошёл к окну. Внизу на плацу было темно. Фонарь у ворот качался на ветру, выхватывая из темноты кусок брусчатки. Часовой стоял неподвижно, опершись на пику. Где-то вдалеке залаяла собака. И снова стало тихо.

Бертран отошёл от окна. Пистолеты лежали на столе, рядом с грамотой. Он взял один, проверил кремень. Положил на место. Потом снял сапоги, поставил у двери. Лёг на койку, не раздеваясь. Грамота осталась на столе, придавленная пистолетом, чтобы не сдуло ветром из щели. За стеной кто-то кашлянул, прошёл по коридору. Шаги затихли. Бертран закрыл глаза. Он лежал так долго. Фонарь за окном покачивался, отбрасывая тени. Часовой сменился — шаги, тихий, вполголоса, разговор. Потом всё стихло.

* * *

Он постучал. Три раза, как всегда. За дверью послышались шаги. Быстрые, но осторожные — лестница в доме была крутая, ступени узкие, он помнил каждую. И помнил, как она спускается — левой рукой скользит по перилам, правой придерживает юбку. Ступени отзывались скриптом — одна, вторая, третья, пятая. Он стоял и слушал этот звук. В Льеже он постоянно вспоминал его. Не её лицо, не голос. Этот звук. Скрип ступеней.

Щёлкнул засов. Дверь распахнулась. Она стояла на пороге. Передник в муке, волосы растрёпаны, на щеке белое пятно. Грудь тяжело поднималась. Увидела его — и замерла.

— Бертран, — сказала она.

Он не успел ответить. Она шагнула к нему, обняла, вцепилась в камзол, уткнулась лицом в плечо. Он обнял её. Он стоял, чувствовал, как её пальцы сжимаются на его спине, и думал о том, что вернулся домой. Она отстранилась, взяла его за подбородок, повернула к свету. Провела ладонью по щеке, по щетине. Всмотрелась в глаза.

— Как ты зарос, — сказала она.

— Некогда было бриться.

Она улыбнулась той улыбкой, от которой у него всегда ёкало внутри. Она смотрела на него, и он видел, как она ищет то, что было в нём раньше, и не находит.

— Проходи, — сказала она.

В прихожей было сумеречно. Он повесил шляпу на крючок, снял камзол. Она закрыла дверь, задвинула засов.

В гостиной он остановился возле стола. На нём лежала раскрытая книга, рядом чашка с недопитым кофе. На подоконнике — банка с сушёной лавандой. Всё как прежде. Он подошёл к окну. Канал блестел, баржа тянулась к мосту, кричали чайки. Он смотрел на воду, и она казалась ему чужой. Слишком светлой. Слишком спокойной.

Он обернулся. Она стояла в дверях кухни и смотрела на него.

— Ты голодный? — спросила она.

— Да.

Она налила суп, поставила передо ним. Села напротив.

Бертран взял ложку. Она сидела, смотрела. Он ел, чувствовал её взгляд, и ему хотелось сказать ей что-то, объяснить, почему он такой. Но слов не было. Он поднял глаза, она отвела взгляд, посмотрела в окно. Он смотрел на её профиль, на руки, сложенные на столе. Доел, отодвинул тарелку. Она убрала посуду, поставила чайник. Вернулась, села рядом. Они сидели молча. Он смотрел на свои руки. Грязные ногти, потрескавшаяся кожа, шрам у большого пальца. Руки чужого человека. Она взяла его руку, положила себе на колено. Не говорила ничего. Чайник закипел. Она не двинулась. Потом встала, заварила кофе, принесла две кружки.

— Часы сегодня заводила? — спросил он.

— Забыла.

— Раньше не забывала.

— Раньше ты не возвращался через полгода.

Она встала, подошла к часам, завела их. Часы затикали. Она повернулась ко нему, но он смотрел в окно. Солнце садилось, вода темнела, фонари ещё не зажгли. Бертран смотрел на чёрную воду и думал о