1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

том, что не будет говорить ей ничего. Что он вернулся, но часть его осталась там. Что он не знает, пройдёт это или нет. Что он боится, что она ждала полгода, а вернулся чужой человек. Она села рядом, прижалась плечом. Он чувствовал тепло её тела. Так они сидели в темноте.

— Ты изменился, — сказала она.

— Знаю.

— Это пройдёт?

Бертран не ответил. Смотрел в окно, где зажигались фонари. Жёлтые огни отражались в чёрной воде.

— Я не знаю, — сказал он.

Она положила голову ему на плечо. Часы тикали. Он смотрел на канал и думал о том, что, это останется между ними навсегда, то, о чём он не может говорить.

* * *

Их новый дом стоял на Херенграхт, между мостами, с фасадом из тёмного кирпича. Шесть окон в ряд, высокая дверь, обитая железными полосами. Внутри — мраморный пол в прихожей, дубовая лестница с резными балясинами, камин из чёрного мрамора в гостиной. Бертран купил этот дом за двадцать три тысячи. Ремонт обошёлся ещё в семь. Теперь дом стоил все пятьдесят — подорожал, как и всё в Амстердаме, что не прибито гвоздями.

В спальне на втором этаже у стены стоял сундук. Дуб, окованный железом, два замка с немецкими клеймами. Ключи лежали в письменном столе. Бертран открывал сундук раз в месяц. Вставлял первый ключ — поворот, сухой щелчок. Второй — ещё один. Поднимал крышку. Внутри лежали семь кожаных мешков — три с серебром, четыре с золотом. Сверху, на самом верху, — два кошеля поменьше с дукатами, которые он не пересчитывал уже год. Он не трогал мешки. Только смотрел. Потом закрывал крышку, поворачивал ключи, убирал их обратно в ящик.

Сто двадцать тысяч гульденов лежали на счету в Амстердамском Виссельбанке. Сумма была прописана прописью в квартальных сводках — сто двадцать тысяч и триста сорок два гульдена восемь стюйверов.

Он мог купить дворец. На любой улице Амстердама — на Херенграхт, на Кейзерсграхт, на Принсенграхт. С колоннадой, с конюшней на двадцать лошадей, с французским садом и прудом. Мог купить загородную виллу в Вейке, с лесом и правом охоты. Мог нанять экипаж с шестёркой лошадей и лакеями в ливреях с позументом. Мог купить остров — какой-нибудь маленький островок в Зейдерзее. Или два. Или зоопарк — за десять тысяч можно было привезти из Ост-Индии обезьян, попугаев, даже тигра.

Ничего этого он не сделал.

Дом с широким фасадом его устраивал. Прислуги было немного — кухарка, горничная, садовник. Жена выходила в свет раз в неделю и проводила остальное время за вышиванием и чтением книг. Двое сыновей бегали по коридорам, кричали, играли с собакой.

Память к нему не вернулась. Ни лица матери, ни голоса отца. Ни той улицы, по которой он бегал мальчишкой. Ни причины, почему он оказался здесь, в этом городе, на этой плоской земле, среди каналов и ветряных мельниц. Иногда, засыпая, он видел вспышку. Но просыпался — и вспышка гасла, как догоревшая свеча. Он не пытался вернуть её. Он вообще не интересовался прошлым.

Вместо этого он построил настоящее. Дом, семью, состояние. Долю в Почтовой компании, которая приносила ровный, предсказуемый доход. Связи с влиятельными людьми республики — с теми, кто заседал теперь в Генеральных Штатах, с теми, кто держал в руках акции Ост-Индской компании. Его знали в Амстердаме. На улице ему кланялись первыми. В Виссельбанке для него открывали дверь без стука. Даже статхаудер кивнул ему однажды на приёме.

Он шёл по коридору второго этажа. На стенах висели картины — Рембрандт ван Рейн, Франс Халс и все четыре Брейгеля, всё что он смог найти на аукционах. Он не смотрел на них никогда. В конце коридора, в простенке между двух дверей, висело зеркало. Венецианское, в тяжёлой раме, с чуть мутноватым стеклом.

Бертран остановился перед зеркалом. Из стекла глядел человек в тёмно-синем камзоле, с аккуратно подстриженной бородкой, с чистым белым воротником, заколотым серебряной булавкой. Глаза — серые, спокойные, с морщинками в уголках. Он долго смотрел на своё отражение. Потом спросил тихо — одними губами, почти без звука:

— Кто ты теперь?

Зеркало молчало. В комнате было тихо. Только часы внизу отбивали секунды. Где-то за стеной хлопнула дверь, горничная вышла на кухню. Потом снова стало тихо.

Бертран отвернулся от зеркала. Он пошёл к лестнице. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре, возвращались от стен и гасли где-то под потолком. На лестнице он остановился. На стене, на площадке между первым и вторым этажом, висела карта — старая, пожелтевшая, в деревянной рамке. Фландрия, Брабант, Льеж. Дороги, реки, крепости. Красные линии, проведённые чьей-то рукой. Бертран смотрел на карту. Он не помнил, зачем купил её. Не помнил, когда повесил. Только знал, что смотрит на неё каждый раз, когда идёт спать, и каждый раз не может отвести взгляд.

Он пошёл вниз. В гостиной жена раскладывала на столе вышивку — белую ткань, голубые нитки, рисунок, который она вышивала уже три месяца. Она подняла голову, посмотрела на него.

— Ты сегодня рано.

— Сделал все дела.

Бертран прошёл в кабинет. Сел в кресло у камина. Камин был холодным — лето. Он сидел, смотрел на пустую решётку, на серый пепел на дне. На стене, над камином, висел портрет — его, Бертрана, писанный маслом два года назад. Аккуратная бородка, дорогой камзол, спокойные глаза. Он сидел так долго. Солнце за окном опускалось, тени вытягивались, ложились на пол чёрными полосами. Где-то на канале закричала чайка. Потом другая. Потом стихло.

* * *

Осенью на Херенграхт было тихо. Канал лежал тёмный, неподвижный, в воде отражались узкие дома с треугольными фронтонами, и отражения казались более реальными, чем сами дома. Деревья вдоль набережной уже облетели, голые ветви скребли низкое небо. Ветер тянул с запада, с моря — сырой, холодный, но без дождя.

Бертран шёл пешком. Три квартала до банка, потом ещё два до таверны, где обедал с человеком из Ост-Индской компании. Дела. Деньги. Контракты. Ничего особенного. Он не спешил.

На углу, у моста, он заметил фигуру в тёмно-синем плаще. Человек стоял, опершись на парапет, смотрел на воду. Воротник поднят, шляпа надвинута на глаза. Обычный прохожий — таких десятки на набережной. Бертран почти прошёл мимо. Но что-то заставило его замедлить шаг.

Человек повернулся. Это был Соломон де Мескита. Он улыбнулся — одними уголками губ, как всегда. Глаза у него были такими же, как запомнил Бертран — тёмные, живые, с небольшим прищуром. На висках ранняя седина. Прошло уже много лет.