1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

вывешенным флагом. Всё как обычно. Никто не обращал на меня внимания. Потом улица кончилась, пошли пустыри, огороды, заборы. Я пришпорил коня. Копыта загремели по сухой земле, выбивая пыль. Ветер засвистел в ушах. Камзол захлопал, шляпа чуть не слетела, я придержал её рукой. Сумка била по бедру в такт скачке. Ворота были открыты. Городская стража сидела в тени у стены, жевала хлеб с луком, не подняла головы. Я проскочил, не сбавляя скорости. Дорога пошла вверх, на плато. Конь дышал ровно, сил у него было много. Я чуть ослабил повод. Позади оставался Льеж. Дома становились мельче, потом превратились в серую полосу у реки, потом исчезли за холмом.

Я увидел большое тенистое дерево и осадил коня, спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока он успокоится. Где-то слева журчал ручей.

Я стянул сумку с плеча, бросил на землю. Присел на корточки. Достал нож. Печати хрустнули. Сургуч раскрошился под лезвием. Я откинул клапан. Внутри были бумаги. Много бумаг. Я вытащил первую — счёт за муку. Вторую — список бочек с солониной. Третью — накладные на поставку соли. Четвёртую — какая-то квитанцию, залитая вином, с расплывшимися чернилами. Все остальные были такими же. Счета. Накладные. Списки провизии. Ни одной печати. Ни одного договора. Ни одного имени. Я проверил все бумаги. Мусор. На лице у меня не дрогнул ни один мускул.

— Отлично, — сказал я вслух. Конь фыркнул, посмотрел на меня, потом отвернулся.

Я запихнул бумаги обратно. Небрежно, как попало. Встал, размахнулся и швырнул сумку в кусты. Она пролетела метра три, ударилась о ствол ольхи и упала в крапиву.

Потом я достал фляжку. Открутил крышку, сделал большой глоток. Пиво было тёплое, горьковатое, с осадком. Я вытер рот рукавом. Конь стоял, опустив голову, жевал траву. Я подошёл к нему, потрепал по шее.

— Ну что, — сказал я. — Всё идет по заранее намеченному плану. Но времени у нас мало.

Я вскочил в седло. Всё это было игрой. С самого начала. Хазебрук. Я вспомнил, как он выглядел вечером — спокойный, даже весёлый. Он сидел в углу, пил вино, шутил с Кокком. Но я заметил, что он был одет не так, как обычно. Не старый потёртый камзол, а новый, из хорошего сукна. Сапоги с шипами для стремян — дорогие, с мягким голенищем. На поясе — тяжёлый палаш, какой берут в дальнюю дорогу.

У него появился новый конь. Чёрный, с длинной шеей, тонконогий. Такой конь стоит целое состояние.

Последние три дня Хазебрук пропадал с компанией, которую я раньше не видел. Голландцы. Крупные, сытые, с обветренными лицами. Они не говорили о делах. Они говорили об оружии. Какие ружья лучше, какие пистолеты надёжнее, где в Льеже можно купить хороший мушкет. Потом — о вине. Какое бургундское кислит, а какое играет на языке. Потом — о женщинах. В таком порядке. Это были не торговцы, не политики. Хазебрук не объяснял, кто это. И никто не спрашивал.

Сегодня утром в кабинете ван Лоона его не было. Никто не сказал ни слова. Будто его и не существовало.

Если меня послали с сумкой мусора, чтобы отвлечь тех, кто может следить, значит, настоящий курьер должен выехать следом. Через полчаса. Через час. Не больше. И Хазебрук — лучший кандидат. Меня выпустили как зайца, чтобы гончие бросились за мной. А настоящий пакет уйдёт в другую сторону.

Я погнал коня на восток, к холмам, туда, где над Льежем поднималось плато Эрв. Ветер хлестал в лицо. Копыта выбивали дробь по сухой земле, мимо мелькали изгороди, некошеные луга, редкие деревья. Я не жалел коня — он был сильным, широкогрудым, и выносливым. Пот стекал по его шее, смешиваясь с пылью в серую кашицу. Я убрал повод, дал ему полную волю, и сам припал к гриве, чтобы не слететь. Я спешил в Болланд, в дом вдовы Фаберт.

Дорога петляла, набирала высоту. Лес кончился, потянулись открытые поля, разделённые живыми изгородями из боярышника. Плато Эрв встретило меня сильным, ровным ветром. Я осадил коня, перешёл на шаг.

Домик стоял на отшибе. Я спешился, привязал коня, кинул ему охапку сена и налил воды в корыто. В доме всё было по-прежнему. Подзорная труба лежала в сундуке, там, где я её оставил. Я взял ее и вытащил длинный сверток, который спрятал на самом дне. Сверток я прислонил к стене дома и вышел за ограду. Там, метрах в пятнадцати, за плотными высокими кустами, открывался невероятный вид. Долина резко обрывалась вниз и тянулась на многие километры во все стороны.

Далеко внизу лежала долина Весдра. Река блестела на солнце узкой серебряной лентой, извиваясь между лугами и рощами. Дороги расходились от Льежа, как нити паутины. Одна шла на запад, к Маастрихту и дальше, к морю. Другая — на северо-восток, через Вервье, к Юлиху. Третья — на восток, через Эйпен, к Клеве, а оттуда в Голландию, в обход всех застав.

Я поднёс трубу к глазу. Плато Эрв возвышалось над долиной почти на триста метров. Я видел каждый поворот, каждую рощу, каждый мост через бесчисленные речушки и ручьи, которые пересекали эту землю — Бервинну, Весдр, Болланд, чёрт знает сколько ещё.

Я сел на траву, прислонившись спиной к нагретому камню. Ветер шевелил стебли травы, доносил снизу запах сена. Солнце стояло высоко, но не жгло, согревало приятным теплом. Я положил трубу на колено и стал ждать.

Вокруг было тихо. Тихонько шумел ветер, изредка чирикали какие-то птицы, из деревни слышался далёкий лай собаки. Воздух слегка дрожал над полями. Где-то далеко внизу гремела телега, звук поднимался вверх и терялся в траве.

Я смотрел на дороги. Куда бы не отправился Хазебрук из Льежа, я увижу его отсюда. Но я был уверен, что он выберет восточный обход. Через Юлих, Клеве. Дороги там хуже, но застав меньше. Там можно проскочить незамеченным.

Я прищурился, вглядываясь в дымку над Вервье. Дорога на восток уходила в холмы, терялась за рощами, появлялась снова — серая нитка, петляющая между зелёных пятен. Никакого движения. Только ветер гнал по полю тени облаков, и они медленно скользили по склонам.

Прошёл час. Может, больше. Я потерял счёт времени. Солнце сдвинулось, тени стали длиннее, трава заиграла золотом. Я почти задремал — тепло, ветер, тишина. Рука с трубой опустилась на колено.

А потом я увидел пыль. Маленькое облачко, светлое, почти незаметное на фоне зелени. Оно двигалось с запада, от Льежа, по дороге на Вервье. Я поднёс трубу к глазу, поймал фокус,