1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— Пятнадцать лет, — она кивнула. — И ты ни разу не дал повода усомниться в себе. Я это ценю.

Жак моргнул. Он явно не ожидал похвалы.

— Но я не для того приехала, чтобы раздавать комплименты, — продолжала она. — Я приехала понять, почему дело, которое приносило стабильный доход, вдруг начало разваливаться. Бертран, — она повернулась ко мне. — Ты можешь объяснить?

— Я был занят, — ответил я.

— Чем?

Я молчал.

— Чем ты был занят? Нашим общим делом? Или своими делишками с медью? Ты у нас теперь большой человек, да? Торговое представительство, моё почтение. Может мне теперь стоит обращаться к тебе на вы?

— Мадам, я возможно допустил ошибки. Мне следовало больше времени уделять нашим делам. Я не знаю, как так вышло.

— Ты не знаешь, — она усмехнулась. — Это плохо, Бертран. Когда человек не знает, почему его дело идёт под откос, это значит, что он либо глуп, либо ему всё равно. Ты глуп?

— Нет.

— Значит, тебе всё равно, — она произнесла это спокойно, без гнева, просто констатируя факт. — Ты не следишь за счетами, ты не проверяешь Жака, ты не отвечаешь на письма клиентов. Ты вообще чем занимаешься в Льеже?

— Выполняю поручения, — сказал я.

— Чьи?

Я посмотрел на неё. Она смотрела в ответ, и в её глазах не было вопроса. Она знала. Она всё знала.

— Ваши, — сказал я.

— Мои, — повторила она. — Мои поручения — это доставлять почту. Вовремя. Аккуратно. Чтобы контора работала. Я тебя не для того сюда отправила, чтобы ты занимался чем-то ещё. Где ваши учетные книги?

Жак трясущимися руками положил книги на стол.

— Я возьму эти книги себе. Разберусь. Если найду ошибки — будем говорить серьёзно. Пока что это предупреждение. Обоим.

Она поднялась. Жак вскочил следом, чуть не опрокинув стул.

— Жак, ты хороший работник. Я помню, как ты пришел ко мне много лет назад. Помню, как ты не мог отличить вексель от письма. Потом ты многому научился. Я это ценю.

Она помолчала.

— Но если человек ошибся один раз, то может ошибиться и во второй. А я не могу себе позволить держать людей, которые постоянно ошибаются.

— Да, мадам, — сказал Жак. Голос его был чужим.

— Вот и хорошо, — она кивнула. — Бертран, проводишь меня.

Это был не вопрос. Она поднялась, взяла перчатки, надела их, не торопясь, палец за пальцем. Полковник встал, поправил шпагу на поясе, посмотрел на меня. В его глазах не было ничего. Мы вышли. На крыльце она остановилась, обернулась.

— Ты ведь знаешь, что Жак работает на англичан? — спросила она тихо.

— Знаю.

— Все знают. Бедный Жак.

Она усмехнулась и пошла вниз. У крыльца стояли их лошади. Полковник легко вскочил в седло.

— Я слышала, ваша голубятня где-то за городом, — сказала она, принимая мою руку, чтобы сесть в седло. — Хочу её проинспектировать. Там и поговорим.

Когда я вернулся в контору, Жак сидел за своим столом и смотрел в стену. Его зелёная шляпа съехала набок, он не поправлял её. Руки лежали на столе, неподвижные, как у мертвеца.

— Она знает, — сказал он, не глядя на меня.

— О чём ты?

— О письмах. О том, что я их не отправил. Она знает.

Я сел за свой стол.

— Какие письма, о чём ты?

— Она не поверила, — он повернулся ко мне, и я увидел его глаза. В них был страх. Глубокий, животный страх, который невозможно спрятать. — Ты видел её лицо? Она знает. Она всё знает.

— Жак, — сказал я. — Ты сам себя накручиваешь.

— Нет, — он покачал головой. — Нет, Бертран. Она сказала «если ошибся один раз — ошибёшься и во второй». Это не про письма. Это про меня. Про то, что я…

Он не договорил. Я смотрел на него и думал про то, что она с ним сделает.

— Что ты будешь делать? — спросил я.

Он не ответил. Снял шляпу, положил на стол.

— Не знаю, — сказал он. — Может, уеду.

— По-моему, это самое лучшее. Только не тяни. Этот чёртов Льеж на тебя плохо влияет.

Он просидел до вечера, не сказав больше ни слова. Когда стемнело, он встал, взял со стола какие-то бумаги — я не разглядел, какие — и вышел. Дверь за ним закрылась. Шляпа осталась на столе. На следующий день Жака не было. И на следующей неделе. Никогда больше.

Глава 21

Я нашёл их к полудню. Голубятня располагалась на ферме за городом, возле пустыря, где дорога распадалась на две — одна вела к мельницам, другая в поля. Место было укромное, скрытое от посторонних лиц забором и живыми изгородями.

Лошади мадам и полковника стояли на привязи у входа. Я не хотел, чтобы кто-то видел, что я отправился на встречу с ними, поэтому пришёл пешком. И теперь жалел об этом — сапоги покрылись пылью, воротник взмок, и на шее выступила красная полоса, след от солнца, который будет чесаться до вечера. Старика Матье не было видно.

Внутри, в закутке, где я разбирал почту, горела одна свеча. Она стояла на перевёрнутом ящике, высвечивая только небольшое пятно вокруг. Мадам Арманьяк сидела на другом ящике, полковник стоял у кирпичной стены, прислонившись к ней плечом.

— Закрой дверь, — сказала мадам Арманьяк. Голос у неё сейчас был ровный, без той ласковой нотки, с которой она разговаривала в конторе.

Я закрыл дверь.

— Ну, — она посмотрела на меня снизу вверх, не меняя позы. — Рассказывай. Только коротко. Я не люблю, когда мне рассказывают долго.

Я начал рассказывать. И сразу почувствовал, что слова у меня выходят казённые, как рапорт. Я рассказывал про ужины, про письма, про испанскую охрану, про кареты и про суету ван Лоона. Про то, что он предложил мне тогда, у реки. И про инструкции Мейера и Гроция. Я слышал свой голос со стороны, он был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. Затем я рассказал о своих подозрениях. Когда я дошёл до того места, где ван Лоон пообещал мне золото, а платил медью, вмешался полковник.

— И что вы поняли? — спросил он меня.

Я поднял глаза. Он не смотрел на меня. Он разглядывал стену, где на гвозде висела старая клетка. Вопрос прозвучал так, будто он спросил, который час.

— Я понял, что я им нужен для чего-то другого, — сказал я. — Это ясно как божий день.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я для них — пустое место. Я лично занимаюсь их письмами, но не знаю, что в них. Я не знаю ни шифров, ни адресатов. Это слишком скромная роль для