1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— Прошу прощения, сударь, — сказал он, обращаясь ко мне. — Приказ обыскивать всех, кто входит. Ничего личного.

Я развёл руки в стороны. Он обыскал меня быстро, но без суеты, провёл ладонями по бортам камзола, по поясу, по голенищам сапог. Кинжал, который висел у меня на поясе он выдернул из ножен, посмотрел на лезвие.

— Красивая работа, — сказал он. — Получите при выходе.

Он сунул кинжал за пояс, отступил на шаг, кивнул. Мы прошли к дому. Внутри вместо слуг у лестницы неподвижно замерли двое солдат с алебардами.

Гроций прошёл в комнату на первом этаже, где я никогда прежде не был. Там было накурено. За небольшим столом сидела вся честная компания — Мейер, Кокк, Хазебрук.

— Садитесь, — сказал мне Гроций.

Я сел на свободный стул.

— Приветствую, — сказал Мейер. Голос у него был глухой, усталый. — Вы всё видели. Вопросов не задавайте. Слушайте. Люди, которые приехали, будут здесь жить не день, не два. Может, месяц. Может, больше. Никто не знает. Пока они здесь, улица будет закрыта. Испанцы взяли на себя охрану снаружи. Наша задача — чтобы у тех, кто внутри, было всё, что нужно для переговоров. Чтобы им никто не мешал. И чтобы никто снаружи не узнал, что здесь происходит.

Он помолчал, давая мне время осознать.

— Если кто-то спросит, что тут происходит, — продолжил он. — У нас крупная торговая сделка. Подробностей никто не знает. Запомните это.

Я кивнул.

— Теперь о вас, — продолжил Мейер. — Ваша почта. Люди, которые приехали, будут отправлять сообщения. Много сообщений. В Амстердам, в Гаагу. Отправляйте их также, как раньше — лично. Теперь насчет этого вашего Жака.

Мейер усмехнулся.

— Жак работает на Дюваля, мы это знаем. Весь Льеж знает что Жак работает на англичан. Эти идиоты ничего не умеют делать как следует, даже шпионить. Пусть работает дальше. Пусть смотрит. Пусть слушает. Пусть докладывает всё, что касается этой крупной сделки.

— Это не всё, — добавил Гроций. — Люди, которые приехали, будут здесь долго. Им нужно есть, пить, менять бельё, топить камины, когда похолодает. Всё это должно приходить без задержек, но так, чтобы никто не видел деталей. У меня есть свои поставщики. Люди, с которыми я работаю годами. Они привозят продукты, вино, свечи, уголь. Они не задают вопросов. Но если кто-то начнёт интересоваться почему ван Лоону вдруг понадобилось в три раза больше провизии, чем обычно, у вас должен быть ответ.

Он посмотрел на меня.

— Если кто-то начнёт спрашивать, то вы говорите, что мы готовимся к зиме, делаем запас. Что у нас намечается крупный контракт и мы ждём гостей.

Гроций замолчал. В комнате было слышно, как наверху передвигают мебель. Кто-то крикнул на испанском, ему ответили. Мейер потер переносицу.

— Это всё? — спросил я.

— Почти всё, — ответил Гроций. — Возвращайтесь к себе. Ужины отменяются. Вот вам список адресов. Сообщения от них будете получать лично и доставлять сюда.

Он вытащил из внутреннего кармана камзола сложенный лист, развернул. На серой бумаге было несколько строк, написанных быстрым, косым почерком.

Меня проводили до дверей, офицер вернул кинжал. На улице стояли солдаты, я прошёл между ними. Вышел на набережную и остановился. Окончательно стемнело. Вода в Маасе была чёрной, маслянистой, в ней отражались редкие огни. Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Это почему-то меня удивило.

Я поднялся к себе, не зажигая свечи. Лёг на кровать, глядя в потолок, и попытался представить, что будет завтра. Ничего не представлялось. Только смутное, тяжёлое чувство, будто я стою на пороге и не знаю, что за ним.

Прошло несколько дней. Первоначальный накал страстей спал и всё, казалось, вернулось обратно в накатанную колею. Утро началось как обычно. Я сидел за своим столом, просматривал старые счета, Жак возился с накладными. В конторе было тихо, только мухи гудели под потолком.

Дверь открылась без стука. Я поднял голову. На пороге стояла мадам Арманьяк. Я не слышал её шагов. Не ждал. Просто в какой-то момент она уже была здесь — в тёмно-сером платье, с белым воротничком, накрахмаленным до скрипа. За её спиной, в полумраке лестницы, угадывалась чья-то крупная фигура.

Жак вскочил. Стул грохнулся на пол, но он этого даже не заметил. Лицо его сделалось белым, как бумага.

— Мадам, — выдохнул он.

Она взглянула на него спокойно, почти равнодушно. Не поздоровалась, не улыбнулась. Прошла в комнату, и Жак попятился, упёрся спиной в свой стол.

— Войдите, полковник, — сказала она, не оборачиваясь.

Мужчина, стоявший за её спиной, перешагнул порог. Крупный, шире меня в плечах, с тяжёлым, спокойным, словно вырубленным из камня лицом. Камзол тёмный, без отделки, сапоги с широкими голенищами, на поясе шпага в простых ножнах. Он вошёл, оглядел комнату — не спеша, со спокойным достоинством человека, которому не нужно никому ничего доказывать. Прошёлся вдоль стены, заложив руки за спину, задержал взгляд на Жаке, на мне, на полках с бумагами. Потом взял стул у стены, поставил его так, чтобы видеть дверь и окно, и сел. Сел тяжело, уверенно, положив левую руку на эфес шпаги.

— Бертран, — мадам Арманьяк, выдержав паузу, повернулась ко мне. — Это полковник Жан де ла Тур д’Овернь. Он командир Французского пехотного полка де Колиньи на службе у принца Оранского. Полковник любезно согласился сопровождать меня. Дороги нынче неспокойные.

Полковник перевёл взгляд на меня. Кивнул. Один короткий, скупой кивок.

— Сударь, — сказал он. Голос у него был низкий, спокойный.

Я кивнул в ответ.

— А теперь, — мадам Арманьяк обернулась к Жаку. Тот стоял, вжавшись в свой стол, и его трясло. — Я приехала разобраться с тем, до чего вы оба довели моё дело.

Мадам Арманьяк скинула перчатки, положила их на край стола. Ещё раз осмотрела комнату, зацепившись взглядом за мое роскошное кожаное кресло.

— Садись, Бертран, — сказала она. — Жак, ты тоже сядь.

Я сел. Жак опустился на свой стул, но сел на самый край, готовый вскочить в любую секунду. Мадам Арманьяк взяла стул, поставила его посередине комнаты, между нами, и села. Она не суетилась, не оглядывалась по сторонам. Она была у себя дома, даже если это было не так.

— Я приехала, потому что вынуждена, — сказала она. Голос у неё сейчас был сухой, деловой. — После Неймегена я не могу полагаться на то, что дела идут как надо. Бертран пропадает неизвестно где. Письма приходят с задержками. Клиенты жалуются.

Она повернулась к Жаку.

— Сколько лет ты на меня работаешь, Жак?

— Пятнадцать лет, мадам, — голос у него сел, он прокашлялся. — Пятнадцать лет в