Добрым словом и кулаками - Николай Петрович Марчук

Пятнадцать лет назад в Красновку привезли солдатиков из военной части, которая располагалась в пятидесяти километрах от села. Военнослужащих поселили в ДК Колхозника, солдаты помогали колхозникам с уборкой урожая, по вечерам ясное дело — танцы и радушное единение армии и села. В общем втюрилась тогда еще совсем юная тетя Люба в одного из солдатиков, чем боец СА и воспользовался — на ближайшем сеновале крутил с ней любовь по вечерам, а иногда и днем, сбегая с колхозного поля к старшекласснице Любе Пеньковой под разными предлогами.

Неделю продолжались уборочные работы, столько же длилась любовь до гроба между девятнадцатилетним парнем и пятнадцатилетней Любаней — так называл свою зазнобу похотливый солдафон. Потом он уехал к себе в часть, а Любаша через три месяца поняла, что беременна, но аборт было делать уже поздно, матери она во всем созналась уже на шестом месяце беременности, когда живот было не скрыть.

— Мать меня тогда порола как сидорову козу, видимо хотела спровоцировать выкидыш, — глядя в пустоту тихо говорила Любаня, — когда я рожала, она с акушеркой договорилась, чтобы та мне сразу «трубы» перерезала, так что больше детей я не могу иметь, да и нет от кого мне рожать. Пока мать была жива ни о каких мужчинах в нашем доме и речи не шло, всех от меня отгоняла, била меня нещадно за любой мужской взгляд, брошенный кем-то в мою сторону, все никак простить не могла, что я её на все село опозорила. Представь — я до тридцати лет дожила, а ты ровно второй мой мужчина в жизни. Как в пятнадцать ко мне солдатик прикоснулся, так больше никого у меня не было. Представляешь?

— Через два года, как паспорт получу, сразу на тебе женюсь! — тут же выпалил я.

— Дурак что ли? — горько усмехнулась тетя Люба. — Ну какой женюсь? Всё забудь, было сегодня и было, больше этого не повториться. Понял? Не дай бог дочь узнает или твоя мать — стыдобища такая, что лучше сразу в петлю! Нет, Вовка даже не думай! Ты хороший, ты себе найдешь девочку своего возраста и вам будет хорошо вдвоем, но если она от тебя забеременеет, то ты уж не бросай её.

— А солдатика того не искали? — спросил я.

— Искали, — тяжело выдохнула Любовь Михайловна, — мать в военной части грандиозный скандал учинила, да все без толку — умер тот солдатик спустя пару дней как они из нашего села уехали — самогоном напился и шею себе свернул, выпав из окна казармы, их тогда трое таких самогоном отравились, но все выставили так, что несчастный случай был. А я ему дуреха все письма писала — каждый день по письму, а в части их в топку бросали, не хотели мне отвечать, чтобы не расстраивать новостью, что он погиб. Оно и к лучшему, так дочь сама воспитала, а на себе крест поставила, только ради Лизы и живу.

— Не унывай, — улыбнулся я, — ты женщина видная, еще совсем молодая, фигуристая и хозяйка хорошая. Лизка через пару лет замуж выскочит, а ты для себя поживешь. Давай вместе на Север махнем за длинным рублем, там никого знакомых не будет, нас никто не знает и осуждать некому будет. Я бороду отращу — буду выглядеть старше своих лет, а ты и так выглядишь моложе своего возраста. Поженимся! А хочешь на выходных сгоняем в Воронеж: по городу погуляем, в кино сходим, мороженное поедим.

Говоря все эти слова Любане, я вновь врал, причем врал как сивый мерин, но это ложь была во спасение. Люба потеряла вкус жизни, она поставила на себе крест и не видит никакой надежды на будущее. Комплексы внутри нас сжирают человека, даже когда причина их появления исчезла навсегда. Мать Любани изломала ей жизнь своей жестокостью, но когда матери не стало, то тетя Люба не стала жить по-новому, а тянула привычную лямку приняв на себя роль жертвы. В таких делах человек редко может сам выйти из проложенной за него колеи, тут нужен пинок со стороны. Нужно буквально заставить человека полюбить себя заново, научить получать счастье от жизни.

— Любаня, — ласково приобнял я женщину за плечи, — ты молодая и красивая женщина. У тебя вся жизнь впереди, помнишь, как в фильме «Москва слезам не верит» говорила главная героиня: — «После сорока жизнь только начинается». Отпусти мать и её упреки, всё — её больше нет, она умерла, ты теперь сама хозяйка своей жизни, только ты вправе решать: как тебе жить, с кем спать и что носить. Только тебе! Ты никому, ничего не должна! Тебе не перед кем стыдиться. Ты не алкашка, не бродяжка и не шалава. Ты — отличная мать, хорошая хозяйка, ценный работник. Ты должна пожить для себя и в своё удовольствие! Должна взять от жизни то, что не получила за последние четырнадцать лет! Я уверен, что ты сможешь, а я тебе в этом помогу, я буду рядом, ты не одна, теперь у тебя есть я.

— Спасибо, — прошептала тетя Люба, и мы вновь начали целоваться.

У меня опять встал член, все-таки хорошо быть четырнадцатилетним подростком — никаких проблем с потенцией, хоть по пять раз за день сексом занимайся, лишь бы дыхалки хватило, а либидо само собой прет вверх. Я тут же повалил Любаню на кровать, только было покрыл её грудь жаркими поцелуями, уделив особое внимание соскам, только было раздвинул ноги и начал пристраиваться к складочкам нежной плоти, как на улице раздался голос Лизы:

— Мам! Мам ты дома?

Хрясь! Любаня ударом ноги сбивает меня на пол, я тут же ужом вкручиваюсь под кровать и только успеваю сипло прошипеть:

— Шмотки мои, шмотки пни под кровать чтобы не спалиться и отошли Лизу в магазин за стиральным порошком! — скороговоркой выдал я четкие инструкции для тети Любы, а то вон она как побледнела, того и гляди в обморок хлопнется с перепугу. — Скажи, что тебе надо побыть одной, хочешь поплакать, — продолжал шептать я из-под кровати, — а она пусть в магазине купит себе чего-нибудь, что сама хочет…и в простыню замотайся, а то вон вся шея в засосах!

— Ага, поняла, — поспешно кивнула Любаня превращаясь в маму Любу. — Лиза!

— Да, мам.

— Лизунь сбегай в магазин за стиральным порошком, только