Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Дело висело на тонком.

Возьмём дьяка — и часы пошли. Дьяк к хозяину с серебром и книгой не вернётся. К утру боярин хватится: где мой человек, где моё серебро, где записи? И поймёт, что дьяка и книгу увели.

А книга или записи — это считай удавка, если в чужие руки попала. За такое боярин не то что город — мать родную спалит, лишь бы вернуть.

Значит, у нас одна ночь. К рассвету надо успеть и книгу передать купцам в руки, чтоб боярину её было уже не отнять, и Зуба со сворой — под нож пустить, чтоб хозяин остался без клыков. Тогда к утру он проснётся голым. И пускай хватается за голову — кусать-то уже нечем.

А если не успеем? Если Рыжий с Лыко к ночи Зуба не сыщут? Тогда хреново. Дьяка взяли, шум подняли — а добить не успели. Боярин спустит на нас всю свору, и будем мы по чужому городу метаться, как зайцы, с записями за пазухой да с ножом, что вот-вот войдёт в спину.

Я поймал себя на том, что грызу соломину. Сплюнул.

Скверно было ещё и оттого, что тут я слепой. На воде почуял бы всё за версту — где дно или где струг. Тут приходится головой работать да чужими глазами. Глазами Рыжего, что где-то сейчас крадётся за Зубом. Глазами Волка под боком.

Привыкай, капитан. Не всё на свете вода.

Солнце уже зацепило крыши, когда ворота скрипнули снова.

Я толкнул Волка локтем, но он и так уже смотрел.

Из ворот вышел человек, какого в таком логове и не ждёшь. Дорогое сукно, холёные руки, бледное лицо. Явно из тех, что живут над книгами, а не на ветру. Подбородок он держал высоко, будто выходил из боярских палат, а не из воровской норы. К груди прижимал тяжёлую суму и держал её, как мать держит дитя. Сзади шли двое крепких охранников.

Вот он наш пассажир.

Он повернул в гору и отправился к Каменному концу.

— Вот он, — шепнул я Волку и Бесу. — Наш. Берём тихо.

Мы обошли дьяка спереди.

Бес знал тут каждую щель. Пока дьяк со своими шёл в гору по людной улице, мы нырнули в проходной двор, проскочили дворами, перемахнули низкий заборчик и вынырнули впереди — в пустом переулке между двух высоких заборов. Каменный конец уже накрыли сумерки. Лучшего места для дела не сыскать.

Залегли. Волк в нишу у ворот, Бес за поленницу, я в тень за углом.

Послышались шаги. Сперва дробные, лёгкие это дьяк. За ними тяжелее — охрана. Они вошли в переулок, не чуя беды: дьяк впереди, прижав суму, двое сзади, вразвалку.

Я дал им пройти до середины и махнул.

Дальше всё прошло в несколько ударов сердца.

Волк выступил из ниши за спиной заднего и без замаха опустил обух ему под затылок. Тот сложился, как мешок, даже не охнув. Второй только начал оборачиваться — Бес уже висел у него на плече. Рукоять ножа коротко мелькнула и ударила в висок. Охранник осел в грязь рядом с первым.

Пара мгновений и двое лежали, будто прилегли поспать.

А я шагнул к дьяку.

Он успел открыть рот, но я впечатал его спиной в каменный забор и сунул кулаком в «солнышко». Дьяк выпучил глаза и согнулся, а я другой рукой рванул суму. Ремень лопнул. Сума осталась у меня.

Дьяк обмяк, мелко затрясся под моей рукой. Глаза вылезли из орбит, заметались — с меня на лежащих охранников, обратно на меня. Он ждал ножа в брюхо. По глазам было видно: он уже хоронил себя.

— Не ори, — сказал я тихо. — Незачем. Резать тебя не буду.

Он не поверил. Да и кто бы поверил на его месте.

Я открыл суму. Внутри тускло блеснуло серебро, а сверху лежала книга в коже, с потёртыми углами. Я вынул её, сунул за пазуху. Потом запустил руку в серебро, зачерпнул две полные горсти, протянул дьяку.

— Держи. Твоё.

Он уставился на серебро, ошарашенный происходящим.

— Слушай и запоминай. — Я говорил ровно, негромко. — Вот тебе жизнь. Вот серебро. Бери, выходи из Устья с первым же обозом и беги, куда глаза глядят. Хоть на полночь, хоть к бусурманам. Чем дальше — тем дольше проживёшь. А взамен скажешь мне одно. Чьё это серебро? Кому ты книгу носишь?

Дьяк сглотнул, облизал губы.

— Меня… меня убьют, — выдавил он шёпотом. — Скажу — убьют.

— Не скажешь — убью я, прямо сейчас, — обронил я буднично. — А скажешь — успеешь убежать. И вот ещё, дьяче. К хозяину тебе теперь дороги нет. Книга у меня. Стало быть, ты его уже продал — просто пока молчишь. Так молчи где-нибудь подальше.

Я смотрел, как он ломается.

Дьяк зажмурился. Губы у него затряслись.

— Ставр, — выдохнул он. — Боярин Ставр. Серебро его и записи ему ношу.

Я слыхал это имя. Его поминали среди первых людей города — среди тех, кто в вече садится на переднюю лавку.

Дьяк ждал, зажмурившись и дыша через раз.

Я сунул серебро ему за пазуху сам, раз уж он не брал. Похлопал по щеке, легонько, как треплют по морде смирную лошадь.

— Умница. Живи. Беги и быстро. Скоро некому тебя будет преследовать. Недолго твоему хозяину осталось.

Упрашивать его не пришлось. Он кое-как поднялся, прижал ладонью звякнувшее за пазухой серебро и канул в тёмный проулок. Только его и видели.

Я взвесил суму в руке — серебра в ней ещё хватало. Книга грела грудь.

Волк отёр обух о штанину поверженного, выпрямился.

— Имя есть. Книга есть. — Он глянул на меня. — Что теперь?

Я посмотрел на темнеющее небо. Ночь подступала, а с ней — наши часы. Где-то в этом городе Рыжий с Лыко вынюхивали Зубово логово. К утру боярин Ставр проснётся и хватится своих записей. А до утра нам надо успеть всё.

— Теперь? — Я застегнул кафтан поверх книги. — Теперь идём к Зубу. Этой же ночью.

Глава 22

К Греку мы пришли в потёмках. От Рыжего уже прибегал Ворон. Сказал, что район, где Зуб сидит, определили. Осталось место найти.

Дед открыл сам, едва Бес стукнул условным сигналом в ворота. Глянул на наши рожи, на грязь, на чужую кровь на рукаве Волка и осклабился во весь щербатый рот.

— Сладилось? — Он втянул нас в калитку, заозирался на пустую улицу. — По мордам вижу — сладилось.

Наверху, в тёплых покоях, я выложил на стол книгу.

Грек уставился