Воздушная кавалерия. Том 1 - Джек из тени

словно сжавшееся до плотности нейтронной звезды, медленно и мучительно растягивалось, и каждая секунда превращалась в пытку. Я сидел в своей холодной пещере, как паук в центре паутины, наблюдал за происходящим вне моего укрытия глазами своих дронов и слушал навязчивое тиканье таймера в своей голове. Двадцать три часа — ровно столько прошло с момента, когда меня оправили в бесславный полёт за борт. И вот, когда надежда уже начала подёргиваться предсмертной агонией, я услышал звук.

Это был даже не звук, а, скорее вибрация. Она прошла сквозь камень, сквозь мои кости, сквозь сам воздух, и уже потом появился низкий натужный гул, который я уже научился узнавать — это был гул пылевых двигателей, работающих на пределе, чтобы удержать тяжелую махину в плотном вязком воздухе Аномалии. Итак, они вернулись за мной.

` [ОБНАРУЖЕН_ОБЪЕКТ. Класс: воздушное_судно.] `

Консоль лишь подтвердила то, что я уже итак знал, и волна адреналина ударила в кровь, смывая остатки усталости. Вот и настало время для шоу.

Я выполз из пещеры, как воскресший мертвец. Для предстоящего представления первым делом мне нужен грим и костюм. Я схватил пригоршню жирной чёрной грязи и с остервенением растёр её по своем лицу и рукам, хорошенько забивая её под ногти. Затем я посмотрел на свой жандармский комбинезон. Не пойдёт. Слишком целый и чистый. Я подцепил ножом край штанины у колена и с силой дёрнул, разорвав прочную ткань. Сделал ещё несколько таких же надрезов на рукавах и на груди, а затем повалялся на земле, чтобы одежда пропиталась гнилостным запахом этого места. Когда я закончил, то выглядел так, словно меня пожевала, а затем выплюнула какая-то не особо крупная тварь. Идеально.

Я заставил себя тяжело и прерывисто дышать, согнулся в три погибели, опираясь на стену. Моё сердце колотилось ровно и мощно, но я заставил его биться чаще, чтобы сымитировать тахикардию от истощения и страха. Я был не только программистом, но ещё и актёром, и сейчас от качества моей игры зависела жизнь моего отца.

В небе над лесом, раздвигая лиловые облака, показалась чёрная туша дирижабля. Он завис прямо над поляной, где я приземлился, и с его борта, извиваясь змеёй, вниз полетела верёвочная лестница. Я дождался, пока она коснётся земли, и только потом, шатаясь, как пьяный, вышел из-за деревьев на открытое место.

Подняв голову и сощурившись от света прожекторов, которые тут же в меня вцепились, я увидел столпившихся на фальшборте, как стая грифонов, пиратов, которые, кажется, были разочарованы моим появлением.

— Гляди-ка, живой, зараза! — донёсся до меня чей-то искажённый ветром крик. — А я на тебя уже сотню поставил, что не вернёшься!

— Должен будешь, гнида! — ответил другой голос, и по палубе прокатился грубый смех.

Я проигнорировал их издёвки и смех и начал свой мучительный подъём. Я цеплялся за скользкие верёвки дрожащими руками, мои ноги путались, я «срывался», пролетая метр вниз и, повиснув на одних руках и изображая отчаянную борьбу за жизнь, цеплялся за них опять. Каждый мускул моего тела был напряжён, но не от слабости, а от необходимости идеально контролировать эту самую слабость. Снизу доносились издевательские советы и крики, но как только моя голова показалась над бортом, на палубе сразу воцарилась тишина. Меня встретили десятки глаз, в которых было удивление, досада проигравших пари и какой-то суеверный страх, словно пираты увидели не меня самого, а мой призрак. Я перевалился через борт, без сил рухнул на грязные доски и хрипло закашлялся.

— Воды… — прохрипел я, и эта эмоция была правдива, ведь мне действительно хотелось пить так сильно, что горло пересохло.

Однако никто даже с места не сдвинулся. Абсолютно все на дирижабле стояли, как истуканы, и смотрели на меня, словно я какой-то диковинный зверь. И в этот момент из рубки вышел Хват.

Хват неспешно шёл вразвалку и явно чувствовал себя истинным хозяином положения. Он подошёл ближе и уставился на меня своими свинячьими глазками. Его взгляд не выражал ничего, кроме жадности, и мне даже показалось, что главарь пытается разглядеть во мне ту самую удачу, которая принесла ему прибыль.

— Ну что, счастливчик, — его голос был низким и ровным, без тени насмешки. — Где мой товар?

Этот вопрос Хват задал мне так просто и буднично, будто мы говорили не о мифическом артефакте, а о мешке картошки. Вопрос повис в промасленном воздухе палубы, как лезвие гильотины, и его верные псы как по команде впились в меня своими хищными взглядами в ожидании того, что же я скажу ему в ответ.

Я не стал отвечать сразу и позволил этой тишине растянуться, наполниться их нетерпением. Изображая человека на последнем издыхании, я лежал на грязных досках, и каждый мой вздох был хриплым, рваным представлением. Я с видимым усилием перевернулся на бок и оттолкнулся от палубы дрожащей рукой, чтобы приподняться.

— Я… я нашёл… — прошептал едва слышным голосом, похожим на шелест. Я закашлялся, содрогаясь всем телом, и сплюнул на палубу вязкую слюну, смешанную с грязью, которую предусмотрительно набрал в рот. — Там… там было… чудовище…

— Мне насрать на чудовищ, калека! — рявкнул Хват, теряя терпение. Он сделал шаг вперёд, и его тень полностью накрыла меня. — Ты принёс то, за чем я тебя послал, или ты просто приполз сюда сдохнуть?

Я вздрогнул, как от удара, и покорно закивал, продолжая играть свой спектакль. Моя рука, дрожащая и вся покрытая грязью и запёкшейся кровью, медленно потянулась к ранцу, который валялся рядом. Пальцы очень естественно не слушались меня и несколько раз соскальзывали с пряжки. Я слышал за спиной нетерпеливое сопение и тихий презрительный смешок. Пусть. Пусть наслаждаются моим унижением. Чем ниже я паду в их глазах, тем выше будет мой триумф.

Наконец, пряжка поддалась, рюкзак раскрылся, и я, запустив руку внутрь, пошарил там, изображая поиски, и затем, сделав последние усилие, вытащил его.

Время на палубе словно замерло.

Я не собирался передавать своё творение из рук в руки. Я разжал пальцы, куб упал, глухо стукнувшись о просмоленные доски и откатился на пару сантиметров. Он остановился прямо в луже грязной воды и остался лежать там, иссиня-чёрный, неправильной, уродливой формы. Артефакт не блестел. Наоборот, он, казалось, пожирал тусклый свет прожекторов, его грани были провалами в абсолютную пустоту. И он дышал. С неровными, больными, живыми интервалами его поверхность на долю секунды подёргивалась слабой рябью, словно под его кожей билось пойманное умирающее сердце.

По