Изгой - Герман Иванович Романов

сдвинут напрочь, а я один в своём уме. После Крыма понял, что это жизнь такая, а мои мозги набекрень встали. Теперь же, после визита в Москву, всё встало на свои места! – лицо Юрия перекосила гримаса ненависти и злобы.

«С волками жить – по волчьи выть», – сказал бы. Но американцы, которых ещё нет, недаром говорят: «Ничего личного, это бизнес!»

Юрий осторожно зашёл в мелкий, едва по щиколотку, ручеёк, уселся на дно. Тело окутала тёплая вода – лето стояло жаркое. Не то, что ручьи и речушки пересохли, сам Торец скукожился и усох по глубине и ширине. Это в XXI веке не река, а сплошное непотребство, отравленная промышленными стоками. А сейчас – лепота: вода чистая, рыбы много, пойма заросшая, по берегам дубравы растут.

– Лукашка, грязь смывай!

Выкупленный из холопства в Москве у подьячего паренёк живо принялся тереть пучком травы спину, живот и особенно осторожно – плечи. После дыбы руки хотя и окрепли, но неосторожное движение каждый раз напоминало о московском гостеприимстве, когда по желанию боярина Матвеева его без суда и следствия, даже без всякого предварительного допроса, вздёрнули на дыбу «облегчить душу».

«Если бы в панику ударился, то пытали бы до смерти. А так вовремя сообразил обвинить боярина, у которого даже царского приказа на руках не было. Если когда-нибудь сведут нас кривые дорожки на жизненном пути – убью на хрен!

Ибо нет у меня иного выхода: этот бородач из ссылки рано или поздно вернётся. Ему вдовая царица Наталья Кирилловна из рода Нарышкиных по гроб жизни обязана! Потому что удачно он её замуж за московского царя Алексея Михайловича выдал. Недаром я его в горячке сутенёром назвал! И хорошо, что этого слова здесь не знают – убили бы меня особо жутким способом: четвертовали на запчасти или на кол посадили.

И то в Москве сочли бы такую казнь гуманной за „оскорбление царского величества”! У той царевич малолетний подрастает по имени Пётр Алексеевич. Хорошо, что запомнил по учебнику – мать моя история! На хрена я тебя не учил в школе, балбес безмозглый! Ведь оный Петрушка будет будущим императором Всероссийским. Так что лет через десять, может, толику подольше, сморщат меня, да за милую душу! За гланды наизнанку вывернут! И повисну я снова на дыбе, и полной задницей отведаю всех прелестей.

Ещё этих долбаных Нарышкиных пруд-пруди, и все моей крови жаждут за „подставу” с Матвеевым. Не я её начал, но меня уже виновным определили, и крови моей жаждут. Одно хорошо – покровителем обзавёлся. Лет на десять меня окольничий Милославский старше, но на юного царя влияние имеет. Вон как его племянник Иван Толстой скоро грамоты с коронами привёз, мигом почитай! От пыток спас, а то бы за самозванство растерзали бы. А так выпустили из Москвы – туда меня теперь не затянешь, даже царевной и полцарства в придачу. Ну их на хрен!» – Юрий сидел в ручейке и размышлял о наболевшем.

Мальчишка осторожно и бережно смыл с него всю целебную грязь, благо в озёрах её было черпать – не перечерпать. Хоть курорты устраивай, если бы не ежегодные татарские набеги. Эти неруси давно поджидали на берегах Торца – пограничной с «Диким полем» реки. Само по себе слово «Торец» и означает «край», «рубеж».

Именно от левого берега Кривого Торца, а потом Казённого – но так его пока ещё не называли в это время, а именовали Тор – начиналось «Дикое поле». Там на обширных просторах, которые он уже измерил собственными ногами, кочевали ногайские орды, данников и подручных крымских татар во всех их грабительских набегах на русские и казачьи земли. Вернее, вначале только на казачьи, ибо таковыми они были все в окрестностях, являясь своего рода передовым рубежом.

По левому берегу нависавшего с севера извилистого Северского Донца были земли Слобожанщины – поселений слободских казаков из малороссов – Харьковского и Острогожского полков. Кое-где они уже перехлестнули на правый берег – выставили казачью сторожу у обители на Святых Горах, забрались в будущую Луганщину.

И что хреново – нацелились идти дальше на юг, в земли пока ещё вольного запорожского и донского казачества.

За слободскими казаками, или «черкасами», как их тут называли, стояла Московское царство во всей его силе – полки получали хлебное и денежное довольствие, порох, оружие и сукно. И демонстрировали верность царю – пять лет назад под Острогожском наголову разгромили донцов атамана Разина, что попытались идти на Воронеж. И пока не подозревают, что через сто лет сами станут крепостными холопами – этот факт он запомнил на уроках истории «незалежной».

Дурни? Ещё какие!

Дальше вниз по Северскому Донцу уже стоял Трехизбянский городок донских казаков, а по всей южной Луганщине, в междуречье Миуса и Кальмиуса, расселялись донские казаки. «Свидомые» историки из будущих времён отрицали этот факт как таковой. Но дела обстояли именно таким образом, как Юрий успел убедиться собственными глазами, которым имел привычку верить.

От новообразованного Славянска до Бахмутского городка, западного форпоста донских казаков, было едва ли полсотни вёрст пути по выжженной солнцем степи. Вот только здесь проживали не только донцы – соляными промыслами на речке Бахмут владели слобожане, ставили там свои варницы, чем сильно злобили местных казаков. Правда, сами слобожане трудились там только летом, а к зиме варницы вымирали.

Торговля солью завсегда была прибыльна и приносила приличный куш Московскому царству в этих местах. Ибо слобожане «отстёгивали» значительную часть прибыли в казну. Хитро сделано – донцы гибнут с татарами, защищая варницы, а доли за пролитую кровь им не выделяют!

Дальше на юго-запад находились земли зимовых казаков запорожских, что шли по реке Кальмиусу, с севера на юг, до впадения в Азовское море. И выбора для их немногочисленных городков не оставалось – или погибнуть под набегами ногайцев, или слиться с донскими казаками в единое целое. А потому между Кальмиусом и Миусом шли постоянные схватки между ногайцами и казаками – первые шли грабить, а вторые не желали отдавать благодатные места, на которых проживали уже многие десятки лет, чуть ли не целое столетие.

Народец здесь обитал такой, что можно было только дивиться – настоящий плавильный котёл, что был в текущем семнадцатом столетии. Последний историки не зря именовали «бунташным веком».

Первыми хлынули сюда жители и казаки Северщины, что на свою голову активно поддержали в начале Смуты самозванца Лжедмитрия. Вначале они попали под жесточайшую расправу войск царя Бориса Годунова, когда даже младенцев каратели жарили на сковородах, желая запугать мятежный