Тень ворона - Анастасия Дёмина

Царевна медленно расплела руки и отстранилась от Ивана.

– Мой милый суженый, – сказала она, когда ликующий гомон начал стихать. – Ты так добр и щедр. Папенька! – громко обратилась она к царю. – Прикажи устроить пир на весь мир! Пусть весь Бряжск отпразднует избавление!

Иван замотал головой, но Белояр даже не глянул на него.

– Верно, дочка! – воскликнул он, звонко захлопав в ладоши. – У нас и так почти все было готово к… – Он вдруг смешался, быстро покосился на Ивана и кашлянул. – Пир – это прекрасная идея! Накроем немедленно! Вы все приглашены! – взмахнул он, обозначая всех во дворе.

– Но, государь, не думаю, что сейчас время… – начал Иван, но Елена погладила его тонкими пальчиками по предплечью, отвлекая внимание на себя.

– Суженый мой, не обижай меня и папеньку, позволь нам накормить тебя, напоить, ты же с дороги, да еще после такого великого боя! Отдохни чуток, ты заслужил, а завтра с новыми силами вернешься к своим славным делам!

Иван нахмурился, но под лучезарной улыбкой царевны сник и молча кивнул. Елена просияла:

– Тогда я побегу наряжаться, чтобы весь вечер твой взор радовать!

И она побежала назад во дворец. На мгновение глаза Аксиньи и Ивана встретились. Ей о многом хотелось с ним поговорить, о многом расспросить, но она и моргнуть не успела, как он скрылся за спинами окруживших его дружинников, и Аксинье пришлось развернуться и поспешить за царевной.

Елена, вернувшись в свои комнаты, немедленно принялась раздавать указания боярыням и служанкам, чтобы те достали лучшее платье, самые прелестные каменья и жемчуг, белила и румяна. После чего повернулась к Аксинье и распорядилась:

– А ты, Ксюнь, отправляйся на кухню, убедись, что там ничего не выкипело и не подгорело. Хочу, чтобы, как пир начнется, кушанья вносили без конца и вино лилось рекой!

– Но, барышня… – начала Аксинья.

Елена, смекнув, что ее останавливало, снисходительно улыбнулась:

– Ксюня, сейчас никому до меня и дела нет. Но хорошо, я обещаю, что отсюда ни ногой, пока ты не вернешься. – Она взяла Аксинью за руки и легонько сжала. – Я лишь тебе могу доверить, чтобы этот ужин прошел без сучка и задоринки. Для меня это очень важно.

«Потому что это ваш первый ужин с новым суженым, пока прежний в темнице томится?» – промелькнула в голове Аксиньи недобрая мысль, и она прикусила язык, боясь сболтнуть что-то дерзкое и гневное. На нее это было совсем не похоже – будто в груди ворочался клубок змей и жалил сердце, отравляя его ядом.

Ей нужно было уйти, пока она еще держала себя в руках, разобраться, что за чувства бередят ее душу, заставляя вскипать кровь. И потому она не стала слушать внутренний голос, так сильно напоминающий мамин, что твердил о ее единственном предназначении: верой и правдой служить и оберегать царевну от всякого зла днем и ночью, ни отходя от нее ни на шаг.

Аксинья молча кивнула и, не оглядываясь, покинула светлицу.

Глава 18

Как того и пожелала Елена, пир тем вечером закатили, как говорится, на весь мир: столы в главной трапезной ломились от кушаний, медовуха и пиво лились рекой, только успевали чарки наполнять. Царевна особенно следила, чтобы ни один дружинник, ни один слуга, участвовавший в свержении змейщиков, не оказался обделен, и распорядилась снести еды и питья на торговище и ремесленные улицы на радость и благодарность празднующему освобождение народу.

Аксинья, которой было не по статусу сидеть за столом, наблюдала за пирующими, стараясь не показать на лице своих смешанных чувств. Каким бы достойным ни был повод, ей казалось неправильным и неуместным пировать тем, что готовилось во славу того самого Змея, чье пленение теперь так яростно отмечали.

Поведение сидящего во главе царя тоже не радовало: он без конца сетовал, как тяжело ему было эти два года, как жаждал он противиться жестокой воле Тихона и других ставленников разбойничьего атамана, но не смел подвергать опасности простой народ, чья кровь в противном случае бы обязательно пролилась. Словно этот самый народ не страдал и не взывал к своему государю о справедливости все эти два года и словно никто из присутствующих здесь не наблюдал собственными глазами, с какой готовностью Белояр подчинился слову Змея и с какой благодарностью принимал его запятнанные кровью дары, жирея на глазах и телом и душой.

Наблюдать за царевной было не менее горько: Елена принарядилась и приукрасилась как никогда, так что, когда она ступила в трапезную, все разговоры и смех разом стихли и взоры всех обратились к ней в потрясенном оцепенении. Даже Иван, как про себя с тоской отметила Аксинья, слегка разинул рот при ее появлении и вспыхнул до корней волос, когда Елена, просияв ясным солнышком, лебедушкой порхнула к нему и оплела его руку своими.

Теперь они сидели рядышком, и Елена без конца что-то накладывала да подливала Ивану, щебеча и выспрашивая подробности его подвига, отвлекая от разговора с сидящими по другую сторону от него братьями.

– Скажи, суженый мой, в чем же секрет твоей силы? – промурлыкала она, вручая ему вновь наполненную чарку.

Иван, не глядя на нее, быстро отпил, поморщился на медовуху и, отставив чарку подальше от себя, буркнул:

– В венике. – Затем, спохватившись, он кривовато улыбнулся надувшей алые губки царевне и смягчил вырвавшуюся резкость словами: – Нет никакого секрета.

Губы Аксиньи дрогнули, но она тотчас опомнилась и укорила себя: не пристало ей радоваться тому, что Иван досадовал на Елену.

Царевна ненадолго притихла, и Иван отвернулся от нее назад к Федору, который, судя по долетающим до Аксиньи обрывкам, рассказывал ему, скольким бедствующим семьям понадобится помощь, чтобы пережить предстоящую зиму, и чьи крыши нужно срочно подлатать до начала осенних дождей.

Затем он стал строить планы со старшим Павлом о необходимости охоты на разбойников, которые могли, затаившись, остаться в Беловодье после разгрома войска Змея. Слушая их краем уха, Аксинья смотрела, как Елена молча подливает в опустевшую чарку Ивана кваса. Тот вскоре смочил горло и снова вернулся к обсуждению, сколько дружинников ему стоит взять с собой, но вдруг Елена припала к его плечу и спросила, едва не касаясь губами уха Ивана:

– Милый, ну скажи мне, в чем твоя сила?

Павел при этом оборвал себя на полуслове, и они с Федором недоуменно заморгали на царевну. Сам же Иван резко развернулся, выдирая