Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Пруссаки перед нами суматошно перестраивались в какое-то подобие строя, кто-то, наплевав на всё, стрелял по нашим шеренгам, стоя вне колонны, кто-то даже бросился наутёк, понимая, что ловить тут нечего. Мы подошли как раз вовремя, когда вторая дивизия уже почти дрогнула, генерал-майор Румянцев бросил в бой свежие силы, тогда как пруссаки бились здесь уже часов пять, не меньше.

Даже если бы пруссаки встретили нас фронтом, никаких шансов у них всё равно не было. Злость вела нас вперёд, злость, копившаяся всё утро, теперь выплёскивалась наружу, переполнив нас до краёв.

Я шагал с фузеёй наперевес, лёгкой, как пушинка, длинный острый штык покачивался впереди, словно выискивая цель. Слева шагал Трифон, справа шагал Григорий. Трифон мрачно улыбался, Григорий хищно скалился, и я понял, что тоже улыбаюсь в предвкушении кровопролития. Будто с меня слетел наконец тонкий налёт цивилизации, а осталось только первобытное ясное понимание, или мы, или они. Других вариантов не будет, компромиссы уже невозможны.

Даже и не подозревал, что такое возможно, что я, человек из двадцать первого века, который не то, что убивать, даже и драться-то не любил, буду испытывать эйфорию от того, что шагаю плечом к плечу с боевыми товарищами. Со своими побратимами, любой из которых шагнул бы за мной и в огонь, и в воду, и я для них сделал бы то же самое.

Вокруг густой пеленой висел удушливый дым, кто-то позади даже начал кашлять с непривычки. По нам стреляли, боковым зрением я замечал порой, как падают люди, а на их место встают новые, просто перешагивая убитых и раненых. Иваныч носился рядом, гневными окриками заставляя нас держать строй, и я никогда не видел его таким разъярённым.

Полковые и ротные знамёна полоскали на ветру, единственное, что можно было хорошо различить в дыму. Взгляд выхватывал перекошенные лица пруссаков, синие пятна мундиров с белыми перевязями, чёрных орлов на знамёнах. Когда мы подобрались достаточно близко, сзади прозвучала новая команда.

— На штыки! — прозвучал зычный голос ненавистного мне премьер-майора Рамзая.

Мы не побежали, лишь немного ускорились. Но и этого было достаточно, строй пруссаков дрогнул. Не весь, храбрецов тоже хватало, но они ничего не могли нам противопоставить.

Я сделал длинный выпад штыком, вся первая шеренга сделала то же самое, вторая колола сверху, из-за наших плеч. Точно безжалостная машина, рота колола штыками, не разбирая, кто стоит у неё на пути.

Мой штык вонзился в живот длинноусому худому пруссаку, по синему мундиру начала расползаться тёмная кровь. Канонада боя сменилась истошными криками и воплями, лязгом железа и оглушительным стуком моего собственного сердца.

А затем бой превратился в стремительную рукопашную свалку.

В кино рукопашную схватку показывают совсем иначе, совсем не так, как в жизни. Там нужно, чтобы главный герой красиво порхал от одного противника к другому, эффектно изничтожая недругов. В жизни это больше похоже на давку в утреннем автобусе. Только с оружием в руках. Плотная, потная, хрипящая давка, где нет места красивым выпадам и широким замахам, где всё решают полшага и доля секунды, а мир сжимается до крохотного пятачка.

Всё, чему я научился у Климова, теперь использовалось в бою. Отбив, укол, провернуть, выдернуть. То, чему учил Григорий, тоже, не стоять на месте, бить подло, грязно, не смотреть в одну точку, смотреть целиком. Звук в этой давке был особый, свой собственный, частый глухой стук вперемешку с хэканьем и матом на двух языках. И отдельно — тонкий, звенящий визг, такой, что я даже не сразу понял, что это кричат раненые.

Длинноусого я перешагнул, следующий ткнул меня штыком из-за спины товарища, и я отвёл удар своей фузеёй, а Трифон сбил неприятеля прикладом, как кеглю. Третий замахнулся, но сделать ничего не успел, Григорий выпустил ему кишки ударом снизу.

Чуть левее в пороховом дыму мелькал Климов, фельдфебель работал унтерской алебардой, точно дровосек в лесу, размеренно и страшно, и вокруг него само собой держалось пустое место. В другой стороне я слышал разъярённые матерки Иваныча, капрал пытался собрать наших в кучу, и по этому рыку я держал собственное направление.

Держался строй недолго. После короткой сшибки он распался на десятки маленьких схваток, на кучки, на пары, точно как в драке район на район. В дыму мелькали и свои, и чужие, крики смешались в сплошной шум, и понять, где чья линия, стало решительно невозможно.

И тогда я сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации.

— Троицкие! — заорал я так, что сам чуть не оглох. — Троицкие, все ко мне! В кучу, спиной к спине!

Голос у меня был поставлен ещё на срочке. Из дыма начали выныривать наши, один за другим. Сенька с рассечённой скулой, Егорка, бледный как полотно, но крепко сжимающий фузею, двое из подобранных нарвских, эти держались меня от самой опушки. Кирилл, Андрейка, Никифор. Мы сбились в кучу, ощетинились штыками во все стороны, и куча эта была крепче любого строя, ни с одной стороны не подобраться.

— Молодцом! — проорал Климов, размахивая алебардой. — Так и стойте!

И мы стояли.

Пруссаки накатывали и откатывались обратно, точно морской прибой. Мы кололи из-за плеч друг друга, второй ряд из-за первого, наискосок, чтобы враг не успел заметить и среагировать. Я орал приказы, не переставая, не потому, что вдруг почувствовал власть, а потому что единственный сохранял хладнокровие в горячке боя. Орал каждому персонально, по имени, потому что имена работали лучше команд.

А потом сквозь общий шум прорезался новый звук, знакомый звук, от которого у меня волосы встали дыбом — дробный топот сотен копыт.

— Конница! — крикнул я раньше, чем первые всадники показались из дыма. — Стоим, держим строй! Штыки веером, стоим!

Из белой завесы вылетели прусские драгуны, с занесёнными для удара палашами, в синих мундирах. Они шли россыпью, как и все на этом поле, но пехотинцу-одиночке хватит и одного всадника, против конницы может держаться только плотный строй. Кто-то из соседнего взвода не выдержал, побежал, и таких рубили на бегу, а мы стояли плотной кучей и всадники огибали нас по широкой дуге.

— Товьсь! По коням, пали! — проорал я.

Ударили вразнобой, почти в упор. Передний конь взвился на дыбы, сбрасывая седока, другой кувырнулся через голову, остальные ринулись в стороны, понимая, что здесь им ловить нечего. Егорка сунулся было добить вылетевшего из седла кавалериста, но Трифон сгрёб его за шиворот могучей лапищей и поставил обратно в строй.

— Стоять велено, — рыкнул он.

— Заряжай! Кто пуст, заряжай скорей, они вернутся! — хрипел