Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

похоронные команды копали без устали, точно собирались подвести сапу к лесной опушке. Длинные рвы росли с обеих сторон, наших отдельно, пруссаков отдельно, и полковые священники целым отрядом ходили вдоль рвов, отпевая покойников на разные голоса.

Раненых пруссаков подбирали тоже, во вторую очередь после наших, но подбирали и уносили к лазарету, где их перевязывали фельдшеры, и без того заваленные работой. А по полю уже ходили профосы с командами, объявляя порядок сбора трофеев и тут же за ним приглядывая. С наших павших всё в их роты, под запись, письма и деньги писарям, для отправки родным. Снятое с неприятеля — в казну.

У ганнибаловой батареи, где я искал Иваныча, теперь на длинные стволы гаубиц одевали кожаные чехлы и уводили артиллерию в тыл, блюли секретность, и часовой даже шуганул одного из нестроевых, решившего срезать путь через их позицию.

Когда солнце покатилось к закату, мы всей артелью отпросились у Климова.

— Разрешите, господин фельдфебель, своего из лесу забрать. По-людски похоронить обещались, — сказал я.

Климов поглядел на нас, на всех разом, и кивнул.

— Идите. Чтоб дотемна вернулись, — сказал он.

В лесу уже снова щебетали птицы и стрекотали кузнечики, после утреннего грохота всё возвращалось в норму. Шли по своим же следам, мимо знакомого овражка, через поляну с папоротником. Даже не плутали, нужное место я нашёл сразу же, приметная сосна виднелась издалека, да и тесак всё ещё торчал из ствола, как вешка.

Никодим лежал со шляпой на лице, точно как мы его оставили, и на мгновение могло показаться, что он просто спит. На лес понемногу опускались сумерки, всё было тихо и мирно, только дятел усердно колотил по стволу где-то ближе к верхушкам.

Унесли Никодима на плаще, вчетвером, молча. Похоронить решили не в общем рву, а рядом, в отдельной могилке, и Климов, узнав об этом, только кивнул, мол, заслуженно. Копали сами, посменно, быстро, и вскоре на опушке леса появилась ещё одна яма, ровная и аккуратная. Полковой батюшка пришёл сам, увидел, что мы копаем отдельно, и пришёл. Взглянул на лицо покойника, вздохнул и прикрыл глаза.

— Царствие небесное, — перекрестился он. — Отпою.

И отпел, не скороговоркой, как отпевал весь день до этого у братской могилы, а чин по чину, как в церкви в воскресный день. Закончил, постоял немного с нами, и пошёл, не говоря больше ни слова.

— Вась… Почитай тоже… Из книжки его… — вдруг сипло произнёс Сенька.

Все вдруг посмотрели на меня, и я медленно достал из-за пазухи зачитанный псалтырь. Он открылся сам, на девяностом псалме, закладкой служила сухая травинка, сорванная ещё где-нибудь под Псковом. Я начал читать, медленно и размеренно, как читал раньше сам Никодим.

— Живый в помощи вышняго… Во крове Бога небесного водворится… — читал я, не видя строчек перед собой.

Артель стояла вокруг ямы, стянув шляпы, и тихонько слушала. На строчке «не приидет к тебе зло» у меня перехватило в горле, и я кое-как дочитал стих в полной тишине.

Опустили, засыпали. Каждый бросил по горсточке, а потом лопатами соорудили аккуратный холмик, напоминающий бруствер. Трифон вытесал из жердей крест, воткнул в землю, на перекладину повесили Никодимову шляпу. Я вырезал ножом на этой перекладине имя «НИКОДИМЪ», и больше ничего. Фамилии его я так и не узнал за всё время, но в артели фамилий почти и не носят, только имена.

Постояли немного в тишине и пошли обратно в роту, уже в сумерках. Я шёл с его псалтырем за пазухой и думал, что обещанное письмо надо написать сегодня же. И написал, чуть позже, у костра, три или четыре раза сминая лист и бросая в огонь, чтобы начать заново. Слова подбирались с большим трудом, но я обещал, дал слово, и держал его, пусть это было тяжелее, чем я думал. Псалтырь решил отослать вместе с письмом, при первой же возможности. А пока полежит у меня, за пазухой.

Уже в темноте к нашим кострам вышел из леса поручик Ефимов.

Живой, целый, при шпаге, в шляпе-треуголке, лишь немного ободранный ветками да раскрасневшийся сильнее обычного. Якобы «отстал в чащобе, заплутал, искал дорогу, вышел к обозам Сибирского полка, там и состоял до конца дела». Рассказывал он это, глядя куда-то поверх голов, явно заученным текстом, чуть заплетающимся языком. Сапоги у него даже не запылились, в то время как мы все, от командира роты и до последнего нестроевого, были в крови, копоти и грязи с ног до головы.

— Рады видеть вас в добром здравии, ваше благородие, — ровным тоном произнёс фельдфебель Климов.

И всё. На поручика никто даже не смотрел, смотрели куда угодно, в землю, в пламя костра, в сторону леса. Избегали, как прокажённого. Он пошёл к капитанской палатке доложиться, и оттуда было слышно сначала негромкое бормотание Ефимова, потом долгую паузу.

— Ступайте, поручик, — сказал ему Далевский ледяным тоном.

А когда Ефимов вышел, мимо капитанской палатки как раз проезжал премьер-майор Рамзай, почти целый день не вылезавший из седла. Поравнялся с Ефимовым, оглядел его с головы до ног долгим внимательным взглядом, и усмехнулся в ответ на воинское приветствие поручика. Молча. Ефимов поменялся в лице так, словно его облили помоями, а Рамзай поехал дальше. За моей спиной кто-то выдохнул шёпотом: «обозник, с-сука…», и Климов, не оборачиваясь, негромко цыкнул.

Следующим же утром поручик сказался нездоровым и убыл в лазарет, и его исчезновения никто не заметил.

Ужинали трофейным, прусскими белыми сухарями и пшённой кашей, устроили настоящий пир после полуголодного существования на марше. Даже червей из сухаря не нужно было выколачивать. Первый раз за целый месяц мы наелись досыта, и это показывало, что мы действительно одержали победу гораздо чётче, чем любые салюты и парады.

А потом я лежал, глядя в ночное августовское небо, по которому чиркали падающие звёзды, и слушал, как в темноте стонут раненые и скрипят колёса телег, на которых их свозят в лазарет. Болтали, что убитых в армии полторы тысячи, больше целого полка, если свести воедино, а раненых четыре тысячи, четыре полка. Пруссаков не считали, но и их явно было не меньше.

И всё это пойдёт псу под хвост из-за дворцовых интриг в Петербурге. Кто-то там шаркнет ножкой по паркету, распушит хвост, и Апраксин отдаст приказ отступать обратно в Курляндию. И всё будет зря. Победившая армия, поджав хвост, повернётся к врагу спиной и начнёт отход, унося с собой вместо трофеев только обозы с ранеными и эпидемию оспы, пока чёрные гусары будут кусать её за пятки. Потому что в