Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Жутко хотелось пить, дым сушил и драл горло, во рту открылся филиал пустыни Гоби. Два глотка воды в моей фляжке давно уже выпиты, она болтается пустая.

Драгуны не вернулись. Отлетели в дым, потеряв нескольких человек, и больше конница вблизи не показывалась. Раненый конь бился рядом, страшно, жалобно крича, и Григорий, на миг покинув строй, прикончил его ножом. Единственный акт милосердия, который я от него увидел за всё время, и тот достался коню.

Дым разлетелся рваными клочьями, и я увидел, как у ротного знамени оседает на землю капитан Далевский.

Он не падал, он цеплялся за древко, за знаменосца, медленно опускаясь всё ниже и ниже вместе со знаменем, по белому чулку от бедра вниз расползалась тёмная кровь. Знаменосец пытался его удержать, и его, и знамя, но вокруг кипело сражение, и это давалось ему непросто. Поручика Ефимова нигде не было видно ещё с самого леса, из офицеров при роте остался только Клеркер, он дрался у знамени, не слишком умело тыкая в неприятеля шпагой.

— Трифон, за мной! — рыкнул я.

До знамени добрались за считанные мгновения. Далевский был в сознании, белый как полотно, и при моём виде его брови сурово сдвинулись.

— Строй! Строй держите, канальи! — гневно прорычал он.

— Держим, вашбродь… Трифон, взяли!

Трифон взял капитана под мышки, я подхватил за ноги, и мы вдвоём оттащили его за нашу кучу, за спины. Рана на вид была плохая, но только на вид, пуля прошила мякоть бедра, кость не задета, я понял это по тому, как капитан опирался на раненую ногу, пока мы его тащили.

Выше бедра я затянул жгут из капитанского же ремня, закрутил обломком шомпола, туго, но не слишком. Руки мои, хоть и были по локоть в крови, не тряслись нисколько, хоть часы разбирай.

— Жить будете, вашбродь, через мясо прошла… — сказал я. — Кость цела, кровь остановим… Через полчаса жгут ослабить, ясно? Полчаса!

Далевский хмуро смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде перемешивались благодарность, удивление и неверие.

— Гусев, ты откуда это всё…

— Потом, вашбродь! — перебил я старшего по званию.

Капитан попытался встать, и я, нарушая всякую субординацию, надавил ему на плечо, укладывая обратно на землю.

— Лежать, ваше благородие, не вставать, если не хотите, чтобы дохтур вам ногу по самую задницу отпилил, — строго сказал я. — Клеркер у знамени, Климов роту держит, а вам лежать надо.

— По самую задницу, значит… — сквозь зубы процедил ротный, а потом приподнялся на локте из последних сил. — Климов! Гаврила! Принимай роту! Гусев, живо к нему. Строй держите, сукины дети!

И мы держали. Я орал за двоих, вместе с фельдфебелем, сколачивая из разрозненных бойцов единое подразделение, равнение по знамени, в одну линию становись. Сержант Белов подгонял нерасторопных солдат тяжёлой рукой, двое нестроевых уволокли Далевского к опушке леса, и капитан долго ещё вытягивал шею, разглядывая свою роту в дыму сражения.

Мимо пронёсся премьер-майор Рамзай, с обнажённой шпагой в руке, с завитыми буклями, торчащими из-под шляпы, весёлый и злой, словно творящееся вокруг кровопролитие бодрило его лучше любого снадобья. Он окинул нас внимательным взглядом, подмечая всё разом, и меня, и роту, и Климова, и знамя. Ничего не сказал, но я видел — он запомнил происходящее, всё подметил.

А потом слева, из плотного дыма, выдвинулась свежая прусская колонна.

Левальд направил в бой собственные резервы, прусский барабан бил наступление, и солдаты шли, как на смотре в Потсдаме, с примкнутыми штыками, ровными шеренгами. Второй эшелон, против нашего резерва, и в дыму их колонна казалась бесконечной, а наши ряды — жалкими и крохотными.

— Слева! — заорал я, что есть мочи, срывая голос. — Колонна слева!

Наша рота начала заворачивать фланг, торопливо, точно как пруссаки заворачивали перед нашей штыковой, вразнобой, не успевая. Я уже прикидывал, сколько мы продержимся против свежего батальона и сколько наших поляжет, как вдруг случилось то, чего не смог бы придумать ни один фантазёр.

Колонна дала залп, но не по нам. Слитно, ровно, в упор. Но не по нам.

К ней навстречу из того же дыма бежала её собственная первая линия, дрогнувшая, откатывающаяся назад, те, кого мы смяли и деморализовали. Синие бежали на синих, и свежий батальон, не признав в дыму, кто бежит на них, ударил по ним. Их можно было понять, когда из дыма на тебя валит толпа, никто не станет разбирать цвет мундира.

Я видел это с пугающей ясностью, дым словно специально рассеялся перед нами. Целый ряд бегущих пруссаков скосило, как серпом, уцелевшие останавливались, махали руками, разбегались в стороны, что-то кричали, но без толку, вторая шеренга дала ещё один залп туда же.

— Не стрелять! — крикнул я, хватаясь за ствол чужой фузеи, которую кто-то уже успел вскинуть. — Стой! Пусть сами!

По нашей линии прокатился короткий злой смешок, и мы смотрели, как хвалёный прусский орднунг заставляет пруссаков лупить друг дружку в дыму.

Этого их первая линия уже не выдержала. Одно дело — стоять против вражеских штыков, и совсем другое — когда по тебе стреляют свои же. Уцелевшие побежали кто куда, бросая ружья, и паника, как лесной пожар, начала распространяться по другим батальонам. Колонна второго эшелона запнулась, попятилась, смешалась, в неё начали вливаться бегущие, строй начал ломаться.

И тут сзади, из дыма, прозвучал громовой голос генерала-майора Румянцева.

— Вперё-ё-ёд! Не давай опомниться! Дожимай их, вперёд!

И мы пошли. Медленно, экономя дыхание и силы, но неотвратимо, как сама смерть. С каждым нашим шагом паника впереди нарастала.

По всему полю, справа и слева, со всех сторон, грянуло «ур-ра», и я орал вместе со всеми, окончательно срывая голос.

Из дыма справа поднималась в полный рост и шла вперёд вторая дивизия, вернее, то, что от неё осталось. Чёрные от пороха, оборванные, страшные. Они шли, пошатываясь, со штыками наперевес, и орали так, как орут люди, уже распрощавшиеся с жизнью. Мы сами едва не сцепились с ними в дыму, в суматохе, но сумели разойтись, окликнув друг друга, а потом наши линии слились в одну, и какой-то закопчённый солдат Киевского полка хрипел тихонько, обняв меня за шею.

— Пришли, родненькие, пришли, братцы, а мы-то уж…

Седой офицер второй дивизии, с рукой на перевязи, поймал за плечо нашего фельдфебеля.

— Чьи вы, братцы? Откуда?

— Резерв, генерала-майора Румянцева! — отвечал Климов.

Офицер просиял, отпустил его, заулыбался сам себе.

Пруссаки откатывались назад, сначала пятились, огрызались залпами, потом побежали, потом начали драпать. По-настоящему, бросая оружие, обозы, пушки, раненых. У ручья, накренившись, застряли брошенные прусские орудия,