Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

прислуга обрезала постромки и умчалась верхом на упряжных лошадях. Первые пленные задирали руки в гору, кричали что-то на немецком, и их просто отводили в тыл, как скотину с ярмарки, устало и деловито.

Вдогонку убегающим прошла казачья лава, с гиканьем и свистом, и мне почудился среди этого шума знакомый голос, но казаки умчались стремительно, развлекаясь и показывая свою удаль друг дружке на отстающих пруссаках. Упражнялись с саблями, можно сказать.

Преследовать нас никто не повёл. Люди просто останавливались, не обнаружив противника перед собой, стояли, качаясь, и глядели вслед бегущим. Сил не осталось ни у кого, кто-то опирался на фузею, кто-то садился на землю, кто-то блевал. Кто-то истерически смеялся, какой-то старый гренадёр просто лежал на траве и глядел в небо, целый и невредимый.

Бой покатился дальше, уже не бой, а просто избиение бегущих, и после него осталась тишина. В ушах звенело, вдалеке ещё постреливали, но после того, что было, это можно было назвать тишиной.

Я стоял, опираясь на фузею, и глубоко дышал, не веря, что всё кончилось. Руки тряслись, теперь тряслись, колени превратились в кисель, меня мутило. Штык мой был бурым от крови по самую мушку, шляпу я где-то потерял, сам не знаю, где именно. Во рту стоял неприятный привкус крови и пороха.

Победа. Виктория. Всё, как по учебнику.

Только в учебниках не пишут, какой ценой она даётся, не для империи, а для тех, кто видел эту победу изнутри.

Дым рассеивался клочьями, я осмотрелся вокруг, отыскивая взглядом своих. Своё капральство, свою артель.

— Троицкий полк, третья рота! Отзовись! — крикнул я и пошёл через поле, переступая через мёртвые тела.

— Тут! — первым подошёл Трифон, и от его присутствия сразу стало в разы спокойнее, хотя его вида испугались бы и черти в аду.

Сенька сидел на земле, прижимая к скуле грязную тряпицу, и даже сейчас ухмыльнулся, поймав мой взгляд. Андрейка Косой молча смотрел куда-то в сторону убегающих пруссаков, Егорка мелко и часто дышал, придерживая Кирилла за плечо, который шумно блевал, стоя на коленях. Никифор торопливо обшаривал карманы какого-то прусского офицера. Григорий молча вышел из дыма, вытирая нож подолом рубахи.

— Иваныч! — позвал я.

Стонали раненые, где-то дальше, у ручья, продолжали хлопать одиночные выстрелы.

— Господин капрал! — чуть громче крикнул я.

Я схватил за рукав пробегающего мимо солдата из второй роты.

— Капрала нашего не видел? Старый, седой, Тимофей Иваныч! — торопливо спросил я.

— Тама где-то… Вроде… — махнул рукой солдат, и я разжал хватку.

Махнул он туда, где по нам прокатилась конница.

Я пошёл дальше через поле, переступая через своих и чужих мертвецов, и звал, окончательно срывая голос.

— Иваныч!!!

Поле под Гросс-Егерсдорфом отзывалось тысячей разных голосов, стонами раненых и хрипами умирающих. Но ни один из этих голосов не принадлежал старому капралу, выходившему меня после порки.

Глава 25

Я шатался по полю, подходил к опушке, разыскивая Тимофея Иваныча и чувствуя, как цена Гросс-Егерсдорфа становится непомерно высокой. В лазарете его не оказалось, похоронная команда, которая начала уже рыть братскую могилу, тоже его не видела. Я спрашивал всех подряд, дошёл даже до артиллерийской позиции, где шуваловскими гаубицами командовал самый натуральный негр в мундире артиллерийского поручика.

— Чего тебе? — рыкнул закопчённый унтер-офицер в чине обер-фейерверкера.

— Капрала нашего ищу, Тимофея Иваныча, седой такой, — в сотый раз произнёс я.

— Не видели, — отрезал обер-фейерверкер.

— А это кто такой? — понизив голос, спросил я.

— Иван Абрамыч это, Ганнибал, — усталым тоном ответил унтер. — Что, арапов не видал, дярёвня?

Я удивлённо цыкнул зубом и покачал головой. Арапов я видал, и не раз, а вот деда «нашего всего» встретить даже и не ожидал.

Поиски выходили бесплодными, бесполезными, я даже перестал звать Иваныча, уже не веря, что он отзовётся. Ноги сами понесли меня обратно к роте, которую собирал по полю фельдфебель Климов.

Навскидку от третьей роты осталось в строю человек семьдесят. Потери не самые большие, но ощутимые, другие роты потеряли больше, не говоря уже о второй дивизии. От Нарвского и Киевского полков осталась едва ли половина, в других потери тоже оказались серьёзные. Даже двукратное преимущество не позволило фельдмаршалу Апраксину обойтись без потерь.

Хотя к фельдмаршалу имелась масса других вопросов. Почему приказа резерву так и не поступило, где был сам Апраксин во время сражения, почему вся битва оказалась брошена на самотёк и так далее. Солдаты шептались, что фельдмаршала будут судить, и народная чуйка оказалась не так далеко от истины.

Когда я вернулся к роте, то обнаружил Иваныча, сидящего под берёзкой, целого и невредимого. В кругу нашей артели.

— Иваныч! — воскликнул я почти возмущённо, но в то же время с облегчением.

— А, Васятка! Сказали мне, как ты меня искать пошёл, — усмехнулся капрал. — Разминулись, видать.

— Ты где был-то? — выпалил я.

— Не поверишь, спину пересекло! — ответил старик. — Как драгуны налетели, я к строю-то побёг, тут и стрельнуло, аж искры из глаз! Думал, палашом достали меня! Наземь рухнул, чтобы точно не зарубили, да пополз к знамени, вон. Только сейчас отпустило, даже пискнуть не мог…

— Ну ты… Напугал меня, господин капрал, — выдохнул я.

Старик пожал плечами, мол, что поделать.

— А ты молодцом, Вася, что строй собрал, — похвалил он. — Голос, что труба иерихонская… Кабы не строй, неизвестно даже, как бы всё обернулось…

Я рухнул на траву рядом с ним, прикрыл глаза. По всему телу разливалась усталость, переходящая в апатию. Ещё сильнее эта апатия становилась от того, что я знал, чем кончится эта кампания. Ничем. Преследования не будет, Апраксин повернёт армию назад.

— Добить пруссака бы надо, пока драпает, — вздохнул я.

— Надо, да только не нашего это ума дело, Вася, — сказал капрал. — Казаки с калмыками пусть догоняют, а у нас тут ещё работы полно.

Работы и в самом деле хватало. Собрать трофеи, найти отставших и потерявшихся, выкопать могилы, организовать содержание и охрану пленных, обед сварить, в конце концов. У многих, конечно, после битвы аппетит отсутствовал напрочь, а я ощущал, как липнут к спине пустые кишки.

До самого вечера поле битвы напоминало разворошенный муравейник.

Трофейные команды без устали стаскивали прусские ружья в огромные кучи, тащили к обозу зарядные ящики, катили захваченные пушки, считали, записывали, грузили. Война войной, а казне прибыток.

Пленных сгоняли в колонны и уводили в тыл подальше под присмотром казаков, и вчерашние непобедимые пруссаки на поверку оказались усталыми мужиками и тощими парнями, точно такими же, как мы. На лицах у многих даже было написано облегчение, всё, мол, отвоевался.

А