Спящие холмы - Ирина Владимировна Скидневская

Чтобы замять дело, требовались большие деньги. Пришлось пожертвовать самым дорогим и продать их старенькую мурчу Беатрис. Госпожа Гьомар слегла от горя, но ни один стон не огласил её покои, где тихо сновали служанки и витали ароматы благовоний от бронзовых курильниц, давно заменивших серебряные. Двенадцатилетний Рамиро часами сидел у постели матери, вглядываясь в её болезненно-бледное лицо, и украдкой плакал от страха, что она умрёт. Любовь к отцу всё чаще смешивалась с ненавистью. Рамиро не понимал, почему под красивой оболочкой скрывается жестокий и равнодушный человек, который разрушает их жизнь. Это разрывало на части хрупкий внутренний мир впечатлительного подростка.

Когда Рамиро исполнилось десять, отец поручил его заботам старого оруженосца Фелипе, которому довелось поучаствовать во многих битвах. В шляпе и с длинной шпагой, оттопыривавшей плащ, Фелипе сопровождал госпожу Гьомар в её поездках в город, выполнял в доме разные поручения, а по вечерам частенько рассказывал слугам истории из своей богатой на приключения жизни. Хотя Рамиро любил старого солдата и его увлекательные рассказы, его больно ранило нежелание отца тратить личное время на занятия с ним.

Госпожа Гьомар с замиранием сердца следила из высокого окна, как Фелипе обучает Рамиро верховой езде на своей старой лошадёнке Пипе. Кроме Пипы, в конюшне стояли лишь мул, возивший повозку с купленной провизией, да жеребец отца Анто. Фелипе смастерил детское копьё — Рамиро без устали с ним занимался. Упражнения со шпагой отложили до времён, когда младший Агила возмужает, но Фелипе был доволен успехами ученика и утверждал, что у молодого господина любовь к оружию в крови, а кровь горяча, как у отца.

Старый оруженосец был прав, Рамиро испытывал особое волнение, когда его рука касалась оружия, и никакие занятия музыкой не могли отвлечь его от фантазий о боевых подвигах.

…Он любил бывать в отцовском кабинете на втором этаже. Напротив входа располагалось большое окно с тяжёлыми портьерами, у стены справа — книжные шкафы. В центре стоял массивный письменный стол, а за ним диван с многочисленными подушками. Огромный ковёр почти полностью скрывал скрипучий рассохшийся пол.

В тот день Рамиро по своему обыкновению тайком пробрался в кабинет и встал на диван, чтобы потрогать развешанные на стене грозные атрибуты мужского мира: мушкеты, самострел и огромный позолоченный меч — его рукоятка в знак верности дому Монца была так густо усыпана мелкими рубинами, что казалась обрызганной кровью. В центре композиции располагалась главная реликвия рода, шпага с простой чеканкой на эфесе, подаренная прапрадеду Алонсо самим Уго.

Вдоволь налюбовавшись оружием, Рамиро улёгся на диван и предался мечтам, воображая себя бесстрашным воином на коне. Вспомнились также сказанные вчера слова матери, расстроенной тем, что из-за лени ему плохо давался скрипичный пассаж:

— Не жди, что я буду уговаривать тебя заниматься добросовестно. Ты уже мужчина, должен сам понимать, как это важно.

Рамиро не посмел сказать матери, которую очень любил, что игра на скрипке не кажется ему мужским занятием, он спросил по-другому:

— Зачем мне заниматься музыкой?

— Потому что она прекрасна. Потому что у тебя есть возможность. И ещё, конечно, — чтобы двигаться вперёд, каждый день узнавать и осваивать новое. Если остановишься, сын, — зачахнешь и в конце концов перестанешь себя уважать. Понимаешь? И тогда зачахнешь окончательно.

Это зачахнешь задело за живое, Рамиро воспринял его буквально. Он и без того тревожился из-за своего хрупкого телосложения и небольшого роста; и лицом и телом он, кареглазый, с прямыми русыми волосами, единственный из трёх детей Агила пошёл в мать. Так сможет ли он махать тяжёлым обоюдоострым мечом, когда вырастет? Он подозревал, что те же опасения заставили Гьомар вложить ему в руку скрипичный смычок, и уже не в первый раз его захлестнула жгучая обида на судьбу.

Рамиро встал с дивана, прошёлся по кабинету — уныло рассматривая ряды тяжёлых фолиантов в шкафу, выглянул в окно. Ничего интересного… Солнце жгло во всю силу, дом привычно погрузился в послеобеденную тишину и дрёму.

К сожалению, отец всегда запирал ящик стола, никому не давая возможности изучить его содержимое, но внимание Рамиро вдруг привлёк хрустальный графин с красным вином на столе. Рука сама потянулась, и почти бездумно, с неожиданно нахлынувшим лихачеством Рамиро налил и по-мужски, осваивая новое, залпом выпил целый кубок. Перед глазами всё поплыло.

…Очнулся он на диване от ворвавшегося в распахнутое окно громкого лошадиного ржанья во дворе. Вскоре за дверью раздались мужские голоса. На нетвёрдых ногах Рамиро вовремя нырнул за оконную портьеру — в кабинет стремительным шагом вошёл отец, за ним Алехандро, старший брат Рамиро. Он тоже служил в городской страже и уже возглавлял отряд, а жильё снимал в городе, бывая в отчем доме наездами.

Побросав шляпы на стол и отцепив шпаги, отец с Алехандро выпили вина — Рамиро затошнило от этого зрелища. День был жаркий, отец снял камзол, оставшись в белоснежной рубахе, а Алехандро только расстегнул верхние пуговицы, и они уселись на диван. Отец в последнее время был крайне возбуждён и выглядел озабоченным. Перешёптывания слуг приподняли завесу над этой тайной: Гонсало всерьёз увлёкся пятнадцатилетней женой своего командира Диего Варгаса.

Но никто в доме не прозревал масштабов драмы.

Рамиро, чей разум ещё туманили винные пары, наблюдал за отцом и братом сквозь дырку в портьере, проеденную молью, и из их разговора сумел уяснить, что сегодня обманутый муж был поставлен в известность о событиях, разворачивающихся у него под носом, и намерен вызвать Гонсало Агилу на дуэль.

Отец был пышущим здоровьем великаном. Он тщательно следил за собой, волосы стриг коротко и с великим усердием ухаживал за фигурными бородкой и усами. Камзолы из ткани с серебряными или золотыми разводами, узкие штаны, обувь на заказ — сапоги или туфли — широкий чёрный пояс, плащи, шляпы с пером и шпага — всё было дорогим и качественным. Где бы ни появлялся Гонсало, невероятно элегантный, мужественный, он сразу приковывал взоры и умел мгновенно завоевать расположение любого. Но горе, если в нём просыпался злой дух. Внезапно сделавшись невыносимым и жестоким, он мог смести гору, вставшую у него на пути. Правда, сегодня, к удивлению Рамиро, самоуверенность отца оттеснило смятение.

— Я позвал тебя, сын, потому что жду одного крестьянина. Старик настойчив, не раз давал мне понять, что владеет чем-то ценным и только ждёт приглашения, чтобы обсудить со мной это дельце. Хочу, чтобы ты присутствовал. На всякий случай держи поближе свою шпагу.

— Что там? — настороженно спросил Алехандро, красивый, как отец, только с длинными, по моде, чёрными кудрями. — Надеюсь, не