Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

считался дураком. А в один день всё легло. Не постепенно — в один день. Я остался с горой рублей, которые за неделю превратились в бумагу. Долги-то были валютные. Формально — минус, глубокий, чёрный минус. Но я работал, торговал остатками, крутился как мог, выбивал отсрочки, уговаривал, спорил, не спал, глотал кофе литрами — и в итоге вылез. Потеряв процентов десять. По тем временам это было почти чудом.

Только папаша Паши — тёртый калач с советским ещё прошлым, человек, — быстро разобрался, что к чему. Понял, кто на самом деле рулит бизнесом. И сколько я кладу в карман под видом «чистой прибыли».

Попытались наехать. Не в переносном смысле — в самом прямом. Подтянули братву. Двое крепких ребят в кожанках, с короткими шеями и длинной памятью, пришли ко мне в офис, сели напротив стола и очень вежливо объяснили, каким образом жизнь может измениться, если я не буду сговорчивым. Их лица я помню до сих пор. Одного звали, кажется, Витя. Он пах лосьоном после бритья «Шипр» и курил «Бонд». Второй молчал. Молчащий был страшнее.

Я тогда по краю прошёл. Продал машину — новую, только что купленную «японку». Поднял связи. Нашёл нужных людей, которые объяснили другим нужным людям, что со мной выгоднее договориться, чем ссориться. Выжил. Ушёл из фирмы на своих ногах, бездолгов, без пули в затылке, без паяльника.

Но осадок остался такой, что в три ночи выдёргивает из сна. До сих пор. В другом теле. В другой эпохе. В чужой комнате, где на столе лежат учебники по алгебре за десятый класс.

И вот тогда моя жена — обычно спокойная, во всём поддерживающая, никогда не давящая — сказала как отрезала. Мы валим с этой страны

Я сидел на кухне в 1985 году и смотрел в темноту за окном.

За окном трещал лёд на Амуре. Часы тикали. Кран капал.

Липкая досада поднималась откуда-то из середины груди. Тяжёлая, как свинец.

Вся моя нынешняя суета — школа, «Агдам», аляска, соревнования, Лена с её короной, Лиля с её голубым свитером, Влад с папой-старпомом, коктейли из «Мартини» и «Черри» — всё это сейчас казалось бесконечно маленьким. Игрушечным. Мышиная возня в песочнице, пока снаружи над ней уже поднимается чёрное облако, которого никто, кроме меня, не видит.

И в этом была вся проблема. Вся моя мука.

С одной стороны — не хочется загонять малого в чёрное тело. Он имеет право на молодость. На портвейн на чужих кухнях, на драки у клуба, на девчонок с каскадом чёрных волос, на первые поцелуи, на глупости, на ошибки, которые потом будут вспоминаться как что-то тёплое. Загнать шестнадцатилетнее тело в режим выживания — это не жизнь, это прямая дорога к выгоранию. Я эту дорогу уже проходил. Знаю, куда она ведёт. В конце — палата с белыми стенами и капельница, вокруг которой ходят люди, которых ты больше не узнаёшь.

Но с другой стороны — это мой второй шанс. Единственный, о котором вообще можно мечтать. Мозги у меня не малолетки. Опыт — есть. Понимание — есть. И права снова просто ковыряться в носу, ждать у моря погоды и верить, что «как-нибудь обойдётся» — нет.

Не обойдётся. Я знаю.

Я смотрел в тёмное окно и чувствовал, как страх медленно превращается во что-то другое. В холодную, собранную злость. В ясность, которая приходит перед большим делом.

Впереди — окно. Узкое, конкретное, с датами. Как расписание поездов, которые обязательно пойдут, хочешь ты этого или нет.

1987-й — начало кооперативного движения. Первые законные частные деньги. Первая возможность делать своё дело без оглядки на статью УК. Туда надо успеть не как все — с нуля и вслепую, на голом энтузиазме. А уже с капиталом, с каналами, с людьми, с планом. Иначе затопчут свои же — те, кто такой же энтузиаст, только проворнее.

1991-й — распад. Это не метафора, это физика. Рвётся всё сразу: цепочки поставок, связи, рынки, законы, границы, валюты, армии, судьбы. В один год исчезает страна, в которой человек прожил сорок лет, и на её месте возникает пятнадцать новых, с новыми правилами, новыми деньгами и новыми хищниками. Кто к этому моменту уже стоит на ногах — поднимется на чужом падении. Кто только пытается встать — того сметёт волной.

1993-й — октябрь. Танки на улицах Москвы. Этого я касаться не буду никак и никогда — это не моё дело, не моя песочница.

1998-й — снова дефолт. На этот раз я буду по другую сторону. Не с горой рублей и валютными долгами. С валютой и рублёвыми долгами. Разница — как между утопленником и тем, кто смотрит на него с берега. Жестоко? Да. Но я уже один раз был утопленником. На добровольных началах больше не пойду.

Я понимаю, что девяностые — не для всех были ужасом. Кто-то поднялся. Кто-то даже кайфовал. Молодые, наглые, без страха — они влетели в эту эпоху как в распахнутое окно. Но для меня — это чувство как у попаданца в канун сорок первого года. Когда ты сидишь в кафе, пьёшь лимонад, слушаешь радио с бодрым репортажем с физкультурного парада — и знаешь, что через три недели начнётся то, от чего не оправится ни твоё поколение, ни следующее. Знаешь — и не можешь сказать. Потому что либо не поверят, либо упекут.

Тогда, в той жизни, мы входили в этот кошмар постепенно. Привыкали шаг за шагом — сначала пустые полки, потом талоны на масло и сахар, потом гиперинфляция, потом зарплата раз в три месяца, потом стрельба в городе как обычный фоновый шум, потом знакомые, которые «поехали в Москву» и не вернулись. Каждый следующий шаг казался чуть хуже предыдущего — но только чуть. Лягушка в кастрюле. Вода нагревается медленно, и ты не замечаешь, когда становится поздно выпрыгивать.

Сейчас я вижу всё сразу. Из 1985-го — как с высокой точки. И это совсем другое ощущение. Не постепенное погружение. Падение с известной высоты в известную яму — с точной датой, с точным сценарием, с точным списком тех, кого не станет.

К этой яме нужно быть готовым.

И готовиться надо сейчас. Пока тихо. Пока вокруг ещё звучит Modern Talking, ходят трамваи по расписанию, и люди верят, что государство их накормит, выучит, похоронит.

Я встал, подошёл к окну.

Весна идёт. Хочет она того или нет.

Я постоял минуту, глядя на луну, на тени, на пустой