Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Короче, вот фотография того рыболова. – Он подбросил фотографию в воздух, и та плавно, как летучий корабль, поплыла по круговой линии, притормаживая на секунду-другую возле глаз каждого из помощников. – Сделана автоматической камерой, встроенной в перископ амфибии, поэтому и качество не ахти. Но физиономию разобрать можно.

– Все они на одно лицо, – сказал Когтев по кличке Коготь.

– Которое кирпича просит, – добавил Ногтев по кличке Ноготь.

Локтев по кличке Локоть хрюкнул и оскалил клыки.

– Ещё раз откроешь пасть – залеплю её липучкой для мух! – сказал Эрдель Терьерович Когтю. – То же самое относится и к тебе. – Он сурово взглянул на Ногтя.

Помощники сейчас же вытянулись в струну и громко щёлкнули тяжёлыми каблуками.

– Если не найдёте мальчишку и не вытрясете из него саквояж, всех троих с камнями на шее командирую на дно Фонтанки.

Эрдель Терьерович кивнул на сундук, где хранился запас булыжников, предназначенных для подобных командировок.

– Сегодня, завтра, крайний срок – понедельник, но только чтобы содержимое саквояжа лежало здесь, на этом самом столе. – Хозяин грохнул кулаком по столу, заваленному музейным хламом. – Того, кто принесёт его первым, я сделаю своей правой рукой.

Он подмигнул им сразу всеми глазами, которые были у него на лице.

– Так ведь это… ну… содержимое… как же мы его принесём, когда не знаем типа, что в саквояже? – удивлённо поинтересовался Ноготь.

– Ах тебе ещё сказать, что внутри? – ядовито ухмыльнулся хозяин. – Может, сразу спросишь у меня номер счёта, на котором я держу деньги в Швейцарском банке?

– Нет, начальник, Ноготь говорит правильно, – заступился за Ногтя Коготь. – Вдруг мальчишка чемоданчик уже того… Типа сплавил или слил по дороге. По-любому, вдруг такая сатира юмора? Лучше б знать, чтоб потом не париться.

Эрдель Терьерович сдвинул брови:

– Вы мне это… мозги не компостируйте. То есть как это «слил по дороге»? Он, по-твоему, что, карманник? Это ж не бумажник, а саквояж!

Хозяин фыркнул и затопал ногами.

Кресло-конь сверкнуло копытами и аллюром поскакало по кабинету. Рукавицын, хрипя и булькая, обозвал помощников баклажанами и выдал им крылатую фразу:

– Если враг не сдаётся, его покупают.

Затем вытащил из кармана большую тысячеевровую купюру и, обмахнув ею вспотевшее от скачки лицо, продолжил:

– А поскольку мир я делю на тех, кто мой враг сегодня, и на тех, кто им станет завтра, то и справиться с таким громадным числом врагов можно лишь при одном условии: надо сделаться самым богатым человеком на свете, чтобы их всех купить.

– Стопудово! – воскликнули в один голос Ноготь и Коготь.

– Гениально! – перевёл их дружное восклицание на привычный язык Локоть.

– И поможет мне это осуществить, – Рукавицын безумным взглядом посмотрел на своих помощников, – небольшая такая трубочка наподобие подзорной трубы, спрятанная в том саквояже, который вы сегодня прошляпили.

Глава 5

Исчезновение чудесной трубы

К счастью – или к несчастью, пока ещё неизвестно, – шестиклассник Андрюша Пряников ничего про эти планы не знал.

Родители ушли в филармонию и вернуться обещали не скоро. Так что длинный вечер субботы он мог полностью посвятить находке, чем и занялся с большим удовольствием.

Первым делом Андрюша выяснил, насколько сильно увеличивает труба.

Сначала он наблюдал за улицей, выбирая то голубя на карнизе, то спешащего по делам прохожего или номер проезжавшей машины. Оказалось, что и голубь, и человек – вообще любые существа и предметы – увеличиваются только в том случае, если этого сильно хочешь.

Затем Андрюша занялся небом.

Вот тут и выяснилось странное обстоятельство: дело в том, что удивительная труба, стоило её навести на небо, могла показывать поверхность любой планеты, на которую набредал ваш глаз. И при этом – независимо от погоды. То есть тучи ли, осенний ли дождик – словом, всё, чем так щедра атмосфера, совершенно не влияло на видимость.

Но это было ещё не всё.

На той планете, на которую вы смотрели, было видно любое деревце, различались всякий маленький паучок или трещинка на панцире черепахи.

Вот такая замечательная находка попала в руки петербургского школьника, шестиклассника Пряникова А. С.

Прошёл час, за ним другой, потом третий.

Андрюша всё исследовал небо, перебирал за звездой звезду, лазил в тихие уголки галактик, забирался в туман туманностей.

Был бы он чуть-чуть повнимательнее и спустился б на минутку на землю, то увидел бы на соседней крыше нахохлившееся пернатое существо, внимательно за ним наблюдавшее. Но мелькающая звёздная карусель не давала ему отвлечься.

Ни колец, регулирующих настройку, ни каких-нибудь незаметных кнопочек Андрюша Пряников на трубе не нашёл. Труба сама отыскивала планеты и далее стеклянным зрачком приближала их поверхность к Андрюше.

Следующее поразительное открытие Андрюша сделал почти случайно. Скользя глазом по одной из планет, он подумал вдруг в какой-то момент, а существуют ли на планете жители.

И только он так подумал, как из-за дерева утиной походкой вышел низенький человек в шляпе. Нос его был картошкой, уши сморщились, как перезрелые груши, руки сунуты по локоть в карманы. Человек взглянул на Андрюшу и немедленно скрипуче зевнул. Затем вытащил из кармана руку и, из пальцев соорудив фигу, показал её небесному наблюдателю. После этого он снова зевнул и, как утка, уковылял за дерево.

«Не очень-то радушная встреча», – подумал Андрюша Пряников и сместил свой прибор в сторону, надеясь отыскать среди звёзд более гостеприимное место.

Тук-тук-тук – постучали в дверь.

Андрюша оторвался от наблюдений и с неохотой сказал:

– Войдите.

Это снова был Потапыч, сосед. Он просунул свою крупную голову между дверью и дверным косяком. Голова была похожа на тыкву, по ошибке выросшую из туловища.

– Мне бы полстаканчика риса, – грустным голосом попросил Потапыч.

Как тут было отказать старику, их соседу по коммунальной жизни. И, оставив без надзора трубу на подоконнике под открытой форточкой, он отправился с соседом на кухню.

Путь на кухню был бесконечно долгим.

Коридор в их коммунальной квартире протянулся, как глубокий туннель, проложенный сквозь породы времени.

Поколения коммунальных жильцов выставляли в общественный коридор мебель всех эпох и народов – от ампирных платяных небоскрёбов и расшатанных трофейных трюмо до хромых отечественных торшеров. Может, где-нибудь в Венеции или Риме и существует непрактичный обычай выкидывать деревянный хлам, отслуживший своим хозяевам, но только не в квартире, где жили Пряниковы. Непонятно, как получилось, но даже лютые блокадные зимы пощадили коридорные баррикады. Даже в годы массового исхода на застраивающиеся городские окраины, в те самые мелкокалиберные квартиры, ныне называемые «хрущобами», ни одна колченогая этажерка не отправилась из коридора в