Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

А ещё сырое дерево гниёт. Сок в нём остаётся, и на корабле, где доска постоянно стоит в воде, начинает чернеть на первый же год.

Поэтому доски с лесопилки шли не на Неву, они шли в запруду.

Первое, что я велел — вымачивать. Свежие доски укладывали в запруду ниже плотины, под грузом, чтобы не всплывали, и держали там их по две недели. Вода вымывала из дерева сок. Старый способ, здесь его знали ещё до меня, только применяли к брёвнам для срубов, правда не всегда. Но я его применил ко всему, что шло на корабли.

Далее второе действие. Из пруда доски несли в сушилки.

Сушилки я поставил ещё в июне: три длинных сарая, где внутри были установлены стеллажи. На них доски, между досками прокладки, чтобы воздух шёл со всех сторон. У торца каждого сарая печь, а от неё вдоль пола глиняная труба с дырами через каждую сажень. Печь топится, тёплый воздух идёт по трубе, выходит через дыры, поднимается сквозь стеллажи и уходит в щели под крышей. Там было тепло, но не жарко. Ведь если перестараться и натопить как в бане, то доска треснет. Нужен был просто тёплый воздух, но много и постоянно, месяца два или три. Тогда доска сохнет вся насквозь, не горбясь и не трескаясь.

Вот эти доски, вымоченные и высушенные, пойдут на Неву.

Осенью я думал отправить первую партию, ту, что заложил в июне. Зимой, по льду, вторую. Лёва пока обойдётся тем, что нарубят на месте, галеру, в конце концов, чинят и сырым. А вот первый настоящий корабль будет из моих досок.

Я обошёл сараи, постучал по доскам на верхних стеллажах — звонкие, сухие. Постучал по нижним. И если слух меня не подводил, ждать ещё минимум месяц.

Размах всех моих начинаний, мягко говоря, впечатлял.

На меня работало — я посчитал и не поверил — несколько тысяч человек. Свои, александрийские и курмышские. Люди Шуйского во всех его кузницах. Люди со Строгановки. Великокняжеские кузни в Москве, которые Мария отдала под оковку саней и под наконечники. Бондари. Валяльщики. Возчики, которые везли чугун со Строгановки в Москву и от Шуйского обратно. Вдовы с воском. Плотники, которые ставили сани, сотни саней. Всё это работало на меня, вернее на Русь, и за всё надо было платить.

И платил пока я.

С Иваном и Марией у меня был уговор. После войны с Большой Ордой казна вернёт всё, что я вложил, до рубля, по моим росписям, которые я слал в Кремль каждую неделю. И долей с добычи не обидят.

Я в это верил. В Марию верил, в Ивана… тоже, хотя ему было тринадцать. Но серебро уходило сейчас, а вернуться должно было весной. Если весной я буду в Сарае.

К слову, Некрас вернулся в конце августа, и я его не сразу узнал.

Он въехал в ворота на чужом коне, в купеческом кафтане, который за два месяца выцвел до цвета дорожной пыли, и с бородой, в которой прибавилось седины. Похудел. Скулы торчали.

— Живой, — сказал я.

— Живой, боярин, — ответил он, прежде чем я сгрёб его в охапку.

Больше во дворе мы не говорили. Я велел топить баню, кормить его и никого к нему не пускать, а сам ушёл к себе и сел ждать. Глав пришёл через четверть часа, и сел рядом.

Некрас пришёл через час, отмытый, в моей рубахе, и сел напротив. И вот, что он рассказал.

Хасан сидел на Яике. За Волгой, там, куда он ушёл после Ахтубы. Людей у него было около десяти тысяч. Из них половина те, кто пришёл с ним после разгрома. Вторая половина — набранные за лето. Беглые из улусов братьев, те, кому не заплатили, те, у кого братья забрали скот, и просто те, кому надоело. Казна, которую Казимир дал ему в дорогу, ещё была. Но таяла. Некрас сказал, что Хасан платил людям, как платят наёмникам, и что на такую плату его хватит до весны. Дальше… дальше людей надо будет кормить добычей, а добыча в степи одна — братья.

Зимой Хасан собирался идти на них сам.

Следующим утром я отправил Хасану гонца. Он должен был передать послание, в котором говорилось следующее. Когда русское войско перейдёт границу Орды, Хасану надлежало не идти на братьев, а идти к ним с поклоном. С десятью тысячами сабель, с речами о том, что перед общим врагом братьям надо стоять вместе, и что он готов забыть обиду. Муртаза и Шейх-Ахмед ему поверят, потому что захотят поверить: десять тысяч на дороге не валяются, особенно когда на тебя идёт Москва.

А в нужный момент Хасан ударит им в спину.

А через четыре дня я собрал первый военный совет.

Первым приехал Алексей, ещё до полудня, с полусотней, и сразу пошёл смотреть кухни. Кухни стояли на площади у литейной, в четыре ряда, и было их уже под сорок. Он ходил между ними, стучал кулаком по котлам, открывал крышки и заглядывал внутрь.

Холмский приехал вторым, и приехал не тот, кого я ждал.

Данила Дмитриевич прислал вместо себя сына. Мне приходилось с ним уже общаться. И в принципе он был вполне нормальным. Без мажорных закидонов… отец его воспитывал правильно.

Всего у Холмского было два сына, старшего звали Семен, а младшего Василий. Так вот приехал Семен Данилович, и передал мне письмо от старого князя.

Годы, писал он, берут своё, и раны с Суры зимой ноют, а слава роду добывается молодыми, и пора бы уже дать молодым её добыть.

Я письмо перечитал дважды. Данила Дмитриевич никогда не жаловался на раны. Что он там решил про себя, я не знал, но сын его стоял передо мной и ждал, что я скажу.

— Может, мне ему лекарей послать? — спросил я.

— Думаю, что не стоит, — ответил Семен. — Отец не изменит решения. Ты, воевода, уже успел понять, что мой отец не из тех, кто меняет решение десять раз на дню.

Я покрутил письмо в руках, сказал.

— Дорогу молодым значит… ну что ж… наверное, он поступает мудро, осознавая, когда стоит остановиться.

К вечеру подъехали остальные. Бельский, Святослав Алексеевич, который с той войны, где я спасал ему руку, сидел в Думе рядом со мной и поддерживал, когда другие шипели. Ощера, без которого никакой поход не двинулся бы с