Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

я понимаю. Разбитая Орда лет десять не поднимется. Но город… там же ничего нет. Вал по колено, глина, мечети. Что ты там возьмёшь, кроме ханской казны, которую они и так вывезут, когда побегут?

— «Хороший вопрос», — поймал я себя на мысли. Я отпил из кубка и ответил ему так, как ответил бы старому Даниле Дмитриевичу.

— Степь, князь, живёт по знаку*. Сила там дело десятое. Двести лет тот, кто сидел в Сарае, был для ордынцев ханом, и бывало он был слабее любого своего мурзы. К слову, ярлык оттуда шёл, дань туда шла. Купцы там торговали. Сарай — это символ, и когда я разобью Муртазу в поле, а он уйдёт и сядет обратно в Сарай, то для степи ничего не изменится. Хан побит, бывает, но, если хан сидит в Сарае, значит, он правитель. Если же хана нет в Сарае, то он больше не может повелевать.

(От авторов: фраза «степь живёт по знаку» в этом контексте означает, что для степных народов (в частности, для Орды) ключевое значение имеет не столько военная сила, сколько легитимность власти, выраженная в определённом символе, «знаке».

Что здесь подразумевается под «знаком»

В данном отрывке «знак» — это ханский ярлык (грамота на право княжения), который исходил из Сарая, столицы Золотой Орды. Его наличие означало официальное признание власти: кто владеет этим «знаком», тот и считается законным правителем в глазах степи.)

— А если в Сарае будешь сидеть ты…

— Если в Сарае сяду я, — сказал я, — то для каждого мурзы от Яика до Дона, Орды больше нет. Будет только Москва и Великий князь Иван Иванович. — Я сделал паузу. — Даже если в степи будет бегать ещё двадцать тысяч сабель, они все рано или поздно придут кланяться. Потому что другого выбора у них не будет. — И усмехнувшись добавил: — А если среди этих двадцати тысяч окажутся гордецы, то что ж… я научу их кланяться, ведь для этого не всегда нужна голова на плечах.

Холмский задумчиво посидел, глядя в кубок. Потом кивнул… и я был уверен — этот разговор он слово в слово передаст отцу. Но от осознания этого мне не горячо, ни холодно. Ничего нового я не сказал.

Разъезжались утром. Помятые, зато довольные. Алексей увёз в Кремль пергамент с планом, показать Марии и Ивану. Бельский увёз кубок, который я ему подарил. Ощере я тоже подарил кубок, и тот, разумеется, его принял.

Всю следующую неделю я ждал, что из Кремля придёт письмо, с приглашением обсудить грядущий поход. Но его не было.

Также я ждал, что Великий князь решит тоже отправиться в поход. Но вестей об этом до меня тоже не доходило.

Честно признаться, я не хотел снова присматривать за ним. Иван с похода на Казань, значительно подрос, и я говорю не про физические показатели, а умственные. Вместе с этим у парня стал проявляться характер, и я не хотел в походе тратить время на объяснение своего видения происходящего. Уверен, мне и так там будет хватать забот.

В итоге, когда у меня выдалось свободное время, я сам отправился в Кремль. Мария Борисовна встретила меня в своём кабинете. Но к делам мы перешли не сразу. На улице было прохладно и когда Маша предложила травяного взвара, я не стал отказываться.

В ходе разговора я узнал, что Иван, как и Ильдар, хотел отправиться на войну. Но Мария его отговорила.

Она объяснила ему, что сейчас, после Тверского, после Думы, после всего, что кричали в переходах… её положение шатается. Что бояре смотрят на неё иначе, чем год назад. И что если она останется в Москве одна, а Великий князь уйдёт в степь, то до весны в Москве может случиться что угодно. А если Великий князь останется, не случится ничего. Потому что при нём ни один боярин не откроет рта.

— И как он отреагировал? — спросил я.

— Вполне неплохо, — ответила она. — Конечно, поканючил. Сказал, что он воевода не хуже Холмского… — Мария усмехнулась.

— Что такое? — спросил я.

— Когда я спросила у него, не мнит ли он себя лучшим воеводой чем ты, он признал, что до тебя ему далеко.

— О, как, — произнёс я. — Неужели я выхожу из-под опалы?

Мария ничего не ответила, лишь пожала плечами. Задержав на мне немного взгляд, она взяла со стола мою последнюю роспись.

Как я уже говорил, отчёты о своих тратах я слал ей каждую неделю. Всё по пунктам, по дням, с указанием имен купцов, у кого что покупал и по каким ценам. Чугун, войлок, дуб на кадки, плата кузнецам Шуйского, плата вдовам, уголь, сено, овёс, плотники, сани… каждая строчка. Ощера наверняка потом сверял, и раз он неделю назад ничего мне не сказал, значит не нашёл к чему придраться.

— Дима, — сказала она, — ты понимаешь, сколько ты тратишь?

— Понимаю, ведь я серебро беру из своей казны и постоянно пересчитываю сколько у меня осталось.

— Я тоже считаю. За семь недель… — она провела пальцем по столбцу, — это больше, чем казна собрала с Владимира за год, а ведь ещё поход даже не начался.

— Да, — не стал оправдываться я, но Марии этого показалось мало.

— Только «да»?

— А что ты хочешь услышать? — спросил я. — Что я перестану? Так, наверное, растрою тебя… не перестану. Я хочу весну встречать в Сарае. И для этого мне нужно, чтобы войско дошло до Сарая быстро, целым и здоровым. Всё, что ты видишь в росписи, в этом мне поможет

— Объясни мне, — сказала она, — зачем тебе всё это? На Казань ты брал меньше.

Я кивнул и принялся объяснять.

Война стоит денег каждый день, пока идёт. Тридцать тысяч человек едят каждый день. Сорок тысяч коней едят каждый день, и конь зимой ест больше человека вчетверо. Каждый день похода это сено, овёс, хлеб, соль, сало, и всё это надо везти, а везут его возчики, которые тоже едят, на конях, которые тоже едят. И если она помнит, на Казань я ходил по теплу.

— Кухни, сани, кузницы, буржуйки — всё это поможет нам добраться до Сарая не за шесть месяцев, а за три. Если мы дойдём до Сарая за сорок дней от Казани, а не за восемьдесят, потому что