Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Ива… Ива тоже была в сарафане, и в этом заключалась главная новость дня.

Почти всё время на ней были порты, рубаха или кожаный доспех. А тут… глухой зелёный сарафан из хорошего сукна, с серебряной тесьмой по вороту. Волосы под девичьей повязкой, расшитой бисером, коса перекинута на грудь. Сестра боярина, одним словом.

— Ну, — сказал я, — что у вас тут за веселье?

Ответить они не успели.

Из-за угла дома вышли Анфиса, Аня и Юра. Все трое белые. Как мельники, с ног до головы, в муке. У Анфисы мука была даже на ресницах. Аня несла что-то в кулаке, а Юра шёл замыкающим и старательно делал вид, что он тут ни при чём. При его виде это не получалось.

За ними вышла Нува.

Вот тут я не выдержал.

Нува была в муке так же, как дети. Сарафан, платок, руки, лицо… всё в белом. Но на светлой коже детей мука почти не бросалась в глаза, зато на чёрной, как сажа, коже Нувы она превратила ее в нечто среднее между привидением и снеговиком. Остались только глаза, с напускной, я б даже сказал наигранной злостью, обращённой на детей.

— Господин, — произнесла она виноватым тоном, — я не виновата.

— Мы тоже, — сказала Аня.

— Мы не нарочно, — сказала Анфиса.

Юра промолчал.

— Рассказывай, — велел я Олене, потому что Олена уже отдышалась, а Ива нет.

Рассказывали обе. Наперебой, поправляя друг друга и снова принимаясь смеяться в самых важных местах, так что мне пришлось складывать историю из кусков.

Нува с утра затеяла стряпать пироги. Дети напросились помогать, и Нува, разумеется, разрешила. Анфиса просеивала муку, это у неё уже получалось. Юра носил воду. Ане поручили помогать с начинкой.

Большой мешок с мукой стоял на лавке у стены. Нува велела его не трогать, и его никто не трогал ровно до той минуты, пока Юра не решил, что Анфисе нужно больше муки — залез на лавку, ухватил мешок за угол и потянул.

Но мешок был тяжелее Юры вчетверо.

— Он не упал, — рассказывала Ива, вытирая слёзы. — Он… поехал. Понимаешь? Юра его тянет, а он с лавки на пол, и по полу, и лопнул по шву. И вся мука… вот такой сугроб до колена.

— А Аня, — подхватила Олена. — Аня посмотрела и говорит… «снег». И прыгнула в него, отчего мука разлетелась по всей горнице.

— И где была Нува?

— Нува пошла за яйцами, — сказала Ива. — На две минуты. Вернулась… а тут уже трое в сугробе и Аня стену выводит. Нува как закричит, побежала их вытаскивать… и поскользнулась. И упала в этот сугроб… а сверху на неё кусок мешка, который на лавке остался. Остатками досыпало.

— Господин, — сдерживая смех произнесла Нува, — я ударилась.

— Сильно? — участливо спросил я. Ситуация меня изрядно позабавила.

— Нет, но я ударилась, — и показала в сторону Олены, Ивы и детей. — А они смеялись надо мной.

— Мы не над тобой, — попыталась выкрутится Анфиса.

— Папа, — сказала Аня, — мы Нуву отмыли.

И если до этого я ещё старался быть хоть капельку серьёзным, то тут я не выдержал и рассмеялся.

Нува смотрела на меня, на детей. Потом на Олену с Ивой, которые снова сложились пополам.

— В баню, — сощурившись прошипела она. — Все!

Она собрала детей и повела вокруг дома. Я покачал головой, пошёл в сторону конюшни отдавать коня. И видел, как Ива и Олена вдогонку ещё что-то кричат Нуве, а та ответила что-то через плечо, на своём родном языке, и, судя по тону, что-то нехорошее.

— Ладно, — сказала Олена, вытирая глаза платком. — Мы к соседям. За орехами.

— За чем?

— За кедровыми орехами, Дим. У Ерофеевой жены муж вернулся с леса. Шишку бил. Нам корзину обещали.

— Ты же не любишь щёлкать, — повернулся я к Иве.

— Я не люблю щёлкать одна, — ответила сестра и взяла Олену под руку.

Так я и стоял, засмотревшись, и не заметил, как ко мне подошёл Глав.

Он умел подходить так, что ты его не слышал. Я обернулся только тогда, когда он уже стоял в шаге и ждал.

— Дмитрий.

— Что-то случилось?

— Разговор есть, — он оглянулся по сторонам, — давай не на улице.

Мы поднялись на крыльцо. Я сел на верхнюю ступень, Глав встал рядом, опёршись плечом о столб, и посмотрел вслед девкам.

— Томмазо затосковал, — сказал он.

— По вдове? — предположил я.

— По Флоренции. Вдова при нём, — тут же ответил Глав. — Вдова как раз причина, по которой он ещё не сбежал. Но по вечерам он сидит и напоминает Леонардо, какое во Флоренции вино, какое солнце, какие женщины на площади… и как здесь холодно, темно и все ходят в шубах.

Я понял, что Глав пытался сказать. Что Томаззо капает на мозг Леонардо.

— И Леонардо слушает? — спросил я.

— Слушает и не спорит. Но сам понимаешь… — он пожал плечами.

Я немного помолчал.

Проблему я понял. Томмазо был литейщик и кулачный боец, простой парень с перебитым носом, и ему на чужбине было плохо, как всякому простому парню. Он тосковал и нужно было время, чтобы он привык к жизни на Руси.

Однако, кто знает, если рядом с Леонардо каждый вечер будет сидеть капать на мозг, то вдруг… рано или поздно он сорвётся.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Его здесь держат твои знания, Дмитрий. То, что ты ему показываешь. Станок, лесопилка… ты ему даешь, что он хочет, но если так посудить, то ему даешь по ложке, а ему надо ведром. Ему мало…

Он говорил правильно. Только я не собирался кормить его ведром.

То, что я знал, было моим капиталом. Единственным, если по-честному. Всё остальное, стены, пушки, стекло, серебро, выросло из этого капитала и без него не стоило ничего. И раздавать его… человеку, который в любой день может сесть на купеческий обоз и уехать в Любек… нет. Леонардо был гений, я это понимал лучше всех в этом мире. Гений, которому я