Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

от «колик», «заворота» и «воспаления кишок», и никто не связывал их смерть с отростком слепой кишки. Первую удачную операцию по удалению аппендикса провёл в 1735 году лондонский хирург Клавдий Амианд, причём почти случайно, оперируя мальчика с грыжей. Так что Дмитрий с Фёдором в это утро опередили европейскую медицину лет на двести пятьдесят. А Леонардо, стоявший у стены, в реальной истории, лет через двадцать нарисует этот отросток, причём одним из первых в Европе, но это будет уже другая история.)

— Заворот, — сказал я. — У вас это зовут заворотом.

— Он умрёт?

— Нет. Если я его сегодня разрежу и вытащу червяка, он будет жить. Через неделю встанет. Через месяц об этом будет напоминать небольшой шрам.

Я посмотрел на Якопо. Он смотрел на меня, и я не был уверен, что он понял, но по глазам увидел, что слово «разрежу» до него дошло.

— Орехи, — сказал я ему. — Ты что с кожурой их что ли ел?

Леонардо перевёл. Якопо слабо кивнул.

— Ну вот. Кто же так ест! Шелуху надо выплёвывать. Она в кишках не переваривается, забивается куда не надо… — я ворчал, как ворчала бы моя мать, и внутри себя знал, что доказано это не было. Доктора в моей прошлой жизни говорили, что орехи или семечки тут ни при чём, что аппендикс воспаляется сам по себе, а шелуха… одна из десятка догадок. Но поворчать было положено. Если лекарь ворчит, значит, он знает, что делать, а не стоит в ужасе.

Дверь открылась, и вошли Фёдор с Инной.

— Дмитрий Григорьевич, — поклонившись произнёс Федор, — что с ним?

— Червяк. Правый бок, брюшина уже дёргается. Готовьте лекарскую избу и приводите её в полный порядок… кипятить все инструменты, стол промыть и подготовь к использованию эфир. — Он кивнул, и я добавил. — А знаешь, и учеников поднимай всех, пусть смотрят. Такое мы им ещё не показывали.

Фёдор ещё раз кивнул и вышел. Инна задержалась, подошла к Якопо, положила ему руку на лоб. Он посмотрел на неё, и я увидел, как ему стало чуть легче. Женская рука… непросто так их берут мед. сестрами. Энергетика у них другая…

Леонардо стоял у стены. После моей угрозы, он стоял там всё время.

— Во Флоренции, — подбирая слова, сказал он, — от этого умирают. Мой… мой сосед. Сын нотариуса. Ему было четырнадцать. Его лечили лучшие медикусы… даже кровь пускали!

Дальше я не слушал, перебил Леонардо.

— Это у вас во Флоренции от этого умирают. А на Руси с болезнью легко справимся.

Он посмотрел на меня, и отвёл взгляд. Мне показалось, что он не верит в то, что Якопо выживет.

Тогда я подумал и добавил.

— Если хочешь, можешь сам смотреть за тем, что я вместе с Фёдором буду делать. Только стоять там, где скажу, и не дышать на стол.

Леонардо не стал отказываться. Он даже не стал отвечать, только кивнул так, что я подумал, что у него голова оторвётся.

Якопо перенесли на носилках. Томмазо и двое курмышских из караула, которых я снял с поста. Несли осторожно, но Якопо всё равно стонал на каждом шаге. Леонардо шёл рядом и держал его за руку.

В лекарской избе уже началась суета.

Двое учеников Фёдора кипятили инструмент в большом котле на печи, третий развешивал на верёвке над печью только что прокипячённые холщовые фартуки и платки. Стол вымыт щёлоком, на нём чистая простыня, тоже с кипятка. На полке стояли в ряд склянки — спирт, солевой раствор в кувшине, эфир в тёмной бутыли с притёртой пробкой. Шёлковые нити в спирту. Корпия* в горшке с крышкой. Иглы.

(Корпия — это нащипанные из старой полотняной или льняной ткани нитки; её использовали как перевязочный материал вместо ваты. Слово устаревшее, от латинского carpere — «рвать, щипать».)

Якопо, как только мы вошли, тут же переложили на стол.

Дальше шла подготовка, и её делали ученики. Двое увели его за занавеску… клизма. Описывать не стану. Скажу только, что без неё в живот лезть нельзя, потому что полная кишка в ране, это гной и смерть.

Потом побрили живот и пах. Потом вымыли живот щёлоком.

Леонардо стоял у стены, где я его поставил, и смотрел. Я же объяснял, что мы делаем. Сейчас, когда немного нервы поуспокоились, надо было сгладить ситуацию с угрозой.

— Смотри. Это всё… кипяток, щёлок, спирт… это от грязи.

— Я не вижу грязи.

— Ты и не увидишь. Есть грязь, которую глазом не увидишь. Но она везде.

— «А может его посадить за создание микроскопа?» — подумал я и мне показалось это хорошей идеей.

Сделав зарубку на память, я продолжил объяснение про грязь или же правильно будет сказать микробы.

— На руках, на ноже, на нитке, да даже в воздухе. Мелкая… считай невидимая глазу грязь попадёт в рану, после чего она гниёт. А дальше всё накатанной: гной, жар, бред, смерть. Ты видел, как гниют раны?

Он кивнул.

— Так вот, гниёт эта грязь. Рана сама по себе чистая, если в неё ничего не попало. Кипяток эту грязь убивает. Спирт тоже. Поэтому всё, что коснётся его тела внутри, должно быть взято или из кипятка, или из спирта. Абсолютно всё. Нож, нитка, мои руки, тряпка. И воздух… воздух мы не прокипятим, поэтому платок на рот, чтобы не дышать в рану. Понял?

— Понял, — сказал он, и через секунду, спросил. — А почему грязь не видно?

— Я уже говорил, что она маленькая. Так вот, она меньше пылинки. В сотни раз меньше.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — ответил я.

Он посмотрел на меня внимательно и больше не спрашивал. Но я видел, как он это запоминает.

Потом мы мыли руки.

Это было целое дело, и я делал его при нём нарочно медленно. Сначала щёлоком с щёткой, до локтя, ногти особо, под ногтями щёткой отдельно. Потом чистой водой. Потом спиртом, до локтя, дважды. Потом руки держишь перед собой, согнув в локтях, и не касаешься ничего. Ни стола, ни лица, ни одежды, ни друг друга. Если коснулся — мыть заново. Фёдор мыл рядом, в точности повторяя все мои манипуляции. Инна мыла третьей.

— Ногти, — сказал я Леонардо, показывая свои. — Под ногтями живёт много грязи, поэтому перед операцией они должны быть коротко подстрижены.