Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

и червяк, который и так еле держится, рвётся сразу. Запомните крепко. При боли справа внизу больному в рот не даётся ничего. Про слабительное, травы, горячее питьё и баню забудьте, от тепла гниль идёт вдвое быстрее. А холод на живот положить можно, и вместе с холодом берите нож.

— А как узнать, что это червяк? Если мы одни будем, без вас?

Тут я пошёл по признакам, медленно, чтобы успевали записывать.

Боль сначала у пупка, потом сходит вниз и вправо. Правая нога поджата. Живот не дышит.

Пока я говорил, Фёдор писал на доске.

Я стоял у доски и эти шестеро сидели и смотрели на мешок с хвостиком, и учили по нему… И я поймал себя на мысли: где у человека печень, мои ученики знали, но как она выглядит — видели только по рисункам. То же самое касалось артерий, сердца.

Тела Леонардо у меня выпросил, и я их ему дам…

А с этими шестерыми, что прикажете делать?

Нет, тут надо, чтобы каждый ученик резал сам, смотрел, щупал и запоминал, чтобы вместо угля на вощёной доске лежала перед ним вскрытая утроба.

Без этого лекарское дело у меня застрянет на месте. Будут лечить ровно то, что я показал, и ничего сверх того — стрелу в груди, отсеченные конечности, да свищи.

Стало быть, тела нужны всем, кто здесь учится. Но тогда тайно делать уже не получится, придётся идти к церкви и договариваться.

Другого пути я тут не видел.

Глава 22

POV

Якопо спал. Леонардо сидел на лавке у изголовья и смотрел, как у друга под веками ходят глаза.

— «Видимо, снится ему что-то, — подумал про себя Леонардо. — Хорошо бы Флоренция».

Томмазо сидел с другой стороны. Руки он держал между коленями, и Леонардо видел, что на правой сбиты костяшки — он ударил днём по столбу, когда ждал, чем кончится операция. Томмазо всегда так делал, когда ему было страшно, искал, по чему ударить. Как он однажды по пьяни признался, так ему казалось, что он выглядит сильным.

— Вот скажи мне, Лео, — заговорил Томмазо, не поднимая головы. — Если бы мы были дома, с ним бы такого не случилось?

Леонардо не ответил. Он уже знал, что сейчас будет.

— Во Флоренции сейчас тепло, — продолжил Томмазо. — Сентябрь. Виноград давят. Якопо бы сидел на набережной и рисовал прачек…

Он замолчал и снова посмотрел на спящего.

— Дома у него мать, — продолжал давить на нервы Томаззо. — Она бы его отпоила чем-нибудь. Бульоном. Она же его всегда отпаивала, помнишь? Как он с лихорадкой лежал, в ту зиму, когда Арно вышел из берегов? Она три дня от него не отходила. — Он сделал паузу. — Дома люди от живота не умирают. Ну, умирают, — поправился он, — но это старики. А Якопо семнадцать.

Леонардо молча слушал. Таким образом давая Томмазо выговориться до конца, потому что знал… если перебить, тот начнёт сначала. Так было всегда, ещё в мастерской у Верроккьо, когда Томмазо заваливал отливку и потом полдня объяснял всем, что форма была плохо просушена, а не он криворукий.

Наконец Томмазо замолчал.

— Ты не можешь этого утверждать наверняка, — сказал Леонардо.

Томмазо посмотрел на него.

— Чего?

— Что дома этого бы не случилось. Ты этого просто не знаешь… и я не знаю. Может, случилось бы, а может, и нет.

Он сделал паузу. Посмотрел на повязку у Якопо на животе. И перед глазами пронеслись воспоминания о том, как вчера он стоял у стены и видел всё. Разрез. Раздвинутую мышцу. Он видел всё так близко, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Собственно, ночью он так и сделал.

— Но одно я могу сказать точно, — продолжил Леонардо. — Если бы это случилось во Флоренции, мы бы сейчас его оплакивали.

Томмазо открыл рот.

— Подумай сам, — не дал ему сказать Леонардо. — Кто бы его резал? Медикус из Санта-Мария-Нуова? Который пустил бы ему кровь и велел ставить клистир? Ты же слышал, что Строганов сказал про слабительное… червяк лопнул бы к вечеру. А если не медикус, то цирюльник. Цирюльник в живот не полезет, его стезя резать гнойники на заднице и дёргает зубы. — Леонардо тяжело вздохнул. — Друг мой, никто дома бы не полез лечить Якопо. Потому что никто не знает, куда лезть. Ты вспомни сына нотариуса с нашей улицы…

Томмазо вспомнил. Это было видно по тому, как у него опустились плечи.

— Четыре дня, — сказал Леонардо. — Он кричал четыре дня, и к нему ходили лучшие. А тут… если Строганов не ошибся, Якопо завтра встанет.

Томмазо ничего не ответил.

А Леонардо смотрел на спящего друга и думал о Строганове.

Боярин так и не сказал ему, откуда он всё это знает. Ни вчера, ни раньше. На вопрос про грязь, которую не видно глазом, он ответил «просто знаю», и в этих двух словах было столько уверенности, что Леонардо не решился спросить ещё. Так отвечает человек, который знает, что прав, и которому надоело это доказывать.

В знания Строганова можно было верить. И как любому, кто прикоснулся к чему-то, чего не понимает, Леонардо хотелось получить разгадку. Не сами знания даже… хотя и их тоже. Разгадку. Откуда. Как. Почему у боярина на русском дворе в голове лежит то, чего нет ни в одной книге, которую Леонардо держал в руках.

Якопо пошевелился. И Леонардо тут же наклонился к нему.

— Ты как?

Якопо открыл глаза. Посмотрел в потолок, потом на Леонардо, и некоторое время соображал, где он.

— Больно, — сказал он.

Голос был слабый, но уже не тот хрип, что был ночью.

Леонардо потянулся к полке над кроватью. Там стояла склянка, которую ему оставила Инна, жена русского лекаря. Тёмное стекло, притёртая пробка, а рядом ложка и глиняная кружка, накрытая блюдцем. Инна показала ему утром, сколько давать и когда.

— Сейчас, — сказал Леонардо.

Он вынул пробку. Пахнуло травой и чем-то сладковатым. Конопляный взвар, так Инна его назвала. Леонардо налил на ложку, ровно до краёв и поднёс ко рту Якопо. Тот выпил и сморщился.

— Горько.

— Запей.

В кружке было обезболивающее питьё, тоже от Инны. Ивовая кора, тысячелистник и ромашка, заваренные с мёдом, чтобы можно