Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Он посмотрел на свои и спрятал руки за спину.

Затем мы надели фартуки. Чистые, даже ещё тёплые. Платки на рот и нос, завязали сзади. Ученики Фёдора, шестеро, встали вдоль стен, тоже в платках. Приказал им держаться на три шага от стола. Смотреть можно. Дышать на стол — нельзя.

— Эфир, — произнёс я. И Инна взяла маску. Кожаный колпак с холстиной внутри, подобный я когда-то сшил для Ярослава, только этот уже третий или четвёртый по счёту, потому что кожа от эфира дубела.

Инна открыла бутыль. Капнула на холстину, потом ещё раз капнула.

— Дыши, — сказала она Якопо и Леонардо перевёл. — Ничего страшного. Просто уснёшь.

Инна считала вдохи. Вслух, негромко, и смотрела на его веки, на губы, на грудь. Это была её работа и она делала её лучше всех, потому что не отвлекалась ни на что. Ни на кровь, ни на крики, ни на меня, ни на учеников у стены.

— Что это? — шёпотом спросил Леонардо.

— Эфир. Он уснёт и совсем не будет чувствовать боли. Можно резать, он не проснётся.

— Как… как это возможно?

— Возможно. Просто смотри внимательно.

На сороковом вдохе Якопо перестал стонать. На пятидесятом тело обмякло. Инна приподняла ему веко, посмотрела, кивнула нам. После этого сильно ущипнула за плечо. Но Якопо продолжал спать.

— Готов, — сказала она.

Тогда я взял нож.

— Смотрите все, — сказал я ученикам. Фёдор стоял напротив меня, через стол, и я говорил не только ученикам, но и ему, потому что он это тоже делал впервые. — Место. Вот кость, — я положил палец на выступ подвздошной кости справа. — Вот пупок. Между ними прямая. Делю её на три части. На границе первой трети от кости, вот здесь, червяк. У всех. У кого-то чуть выше, у кого-то чуть ниже, но искать надо здесь.

Разрез я сделал наискось, вдоль складок кожи, в три пальца длиной. Кожа разошлась. Кровь выступила по краям, немного — Фёдор промокнул корпией (ватой). Под кожей был жир, у Якопо он был с ноготь толщиной, я прошёл жир.

— Дальше плёнка, — сказал я. — Белая, и слегка блестящая. Это оболочка мышцы. Режу её вдоль волокон, не поперёк. Смотрите, куда идут волокна… вот так. Если резать поперёк, потом не срастётся, и будет кила* (грыжа).

Разрезал.

— А вот мышцу я не режу.

Я взял два тупых крючка и вставил их в мышцу вдоль волокон, и потянул в стороны. Мышца разошлась, как раздвигается пучок соломы.

— Раздвигаю. Мышца растянется и потом сойдётся сама. Если её резать, то набежит много крови и заживает долго. А если раздвинуть, то получается почти без крови и заживёт всего за неделю. — Я сделал паузую — Фёдор, держи крючки.

Он взял. Под мышцей был ещё один слой. Раздвинул так же и перешёл к следующему этапу.

— Брюшина. Та оболочка, что выстилает всю утробу изнутри. Её надо вскрыть, но вскрыть осторожно. Под ней кишки, и если ткнуть ножом наугад, я проткну кишку, и тогда всё, что мы делаем, было зря.

Взял два зажима. Поднял брюшину в складку, как поднимают ткань, чтобы прорезать, не задев то, что под ней. Между зажимами надрезал и расширил.

Из разреза выступила капля мутной желтоватой жидкости, за ней вторая. Сделав паузу, я сказал, чтобы ученики подошли и посмотрели, что я сделал.

— Видите? Началось уже. Брюшина плачет*. Продержи мы его до завтра, этой жидкости набралось бы с кружку, и была бы она с гноем, а к послезавтрему парня можно отпевать. — И строгим голосом сказал Инне. — Корпию мне.

(При воспалении (например, при перитоните) или травме брюшина начинает выделять много жидкости, которая быстро становится мутной, желтоватой, а потом и гнойной. Именно это в тексте и называют «плачем».)

Инна подала корпию, и я осушил края разреза.

Оставалось найти аппендикс, и тут была тонкость, которую словами не передашь, только руками. Я запустил палец в разрез и нащупал кишку. Повёл по ней палец вниз, и он упёрся во что-то потолще и поплотнее.

— Слепая кишка. Толстая, вот она, — остановился я, чтобы ученики смогли всё рассмотреть. — Узнаётся по лентам. По ней идут белые продольные полосы, вроде жилок на листе, и все они сходятся в одном месте. Где сойдутся, там и червяк.

Край слепой кишки я вытянул, взявшись за самую верхушку и стараясь не давить. Полосы шли по ней вниз и сходились, как им положено.

А на месте схода висел он.

Тёмно-красный, раздутый до толщины большого пальца при положенном ему мизинце. Об этом я тоже не забыл упомянуть присутствующим. Аппендикс был в белёсом налёте. Конец у червяка был почти чёрный. Пока целый, не прорвался, но, как я уже сказал, скорее всего он порвался бы уже к вечеру, самое позднее ночью.

— Вот, — сказал я, — это червяк! Смотрите все внимательно и запоминайте. Отросток висит на плёнке, — продолжил я. — В плёнке жила. Если резать отросток, не перевязав жилу, будет много крови. Поэтому сначала занимаемся жилой.

После чего взял зажим, пережал плёнку у основания червяка вместе с жилой. Фёдор подал шёлк. Перевязал ниже зажима, крепко, узел, ещё узел. Отрезал плёнку между зажимом и перевязкой. Снял зажим и, разумеется, после этого кровь не пошла.

— Сами видели, ничего сложного, — сказал я. — А теперь сам червяк. Он растёт из кишки и резать надо у самого основания. Но если просто отрезать, то останется дыра в кишке. Поэтому сначала пережимаю. Вот. Зажимом, у самого основания, чтобы раздавить стенку. Потом по этой раздавленной борозде — нить.

Перевязал. Шёлком, туго, так что нить почти вошла в стенку.

— А теперь режу. Выше перевязки. Между нитью и зажимом.

Размеренное движение и червяк остался у меня в руке. На кишке торчал короткий пенёк, перетянутый шёлком, и из среза пенька выступила капля гноя.

— Гной, — показал я ученикам. — Значит, скоро была бы дыра… — Я повернул голову к Инне. — Подай спирт.

Тогда она подала мне ложку со спиртом. Я прижёг срез пенька. Потом сделал то, чему меня учили — вокруг пенька, по стенке кишки, наложил круговой шов, кисетом, и, затягивая его, вдавил пенёк внутрь кишки, так что он ушёл в неё, а кисет над ним закрылся. Как затягивают