Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Леонардо посмотрел на друга.

— И тебе я советую подумать над тем же. Попробовать прикоснуться к этим знаниям, пока есть возможность.

— И как ты себе это видишь? — Томмазо скривился. — Он не подпускает меня к своим закрытым кузницам. Ты сам видел. Литейную показал мельком и увёл, формы у него, видите ли, сохнут. А там, за частоколом, где его тигельные печи… там караул с арбалетами. Меня туда пустят только мёртвым.

— А ты начни работать в простых.

— В простых?

— В простых кузницах. Попроси у Строганова об этом, пока он не ушёл в поход. Попроси. У тебя есть знания из Флоренции, которых здесь нет. Посмотри, что тут можно улучшить. Формовку. Литники. Как они сушат формы, ты же сам плевался. Сделай одну вещь лучше, чем делают они, и сделай её при всех.

Томмазо слушал, и по лицу было видно, что слова доходят до мозга.

— Строганов не дурак, — продолжил Леонардо. — Он увидит, что ты стремишься не только брать, но и отдавать. Что ты пришёл к нему с ладонями, а не с протянутой рукой. И тогда он рано или поздно пустит тебя за частокол. Потому что ему нужны люди. Ты слышал, что он сказал мне на дороге? Мастеров дюжина, а дел на тысячу.

Томмазо долго молчал. Смотрел на воду в колодце, на своё отражение, которое дрожало от капель с крыши.

— Мне надо подумать, — нахмурившись сказал он.

— Подумай, друг мой, — ответил Леонардо. — Хорошенько подумай.

* * *

В начале октября зарядили дожди. Да такие, что вся торговля разом встала. Дороги вокруг Москвы превратились в то, что у меня в прошлой жизни называли бы «дорожным покрытием отсутствующего типа». Обозы вязли по ступицу. Купцы сидели по дворам и ждали, когда ляжет снег, потому что по снегу хоть как-то можно, а по этому никак.

Но меня это не касалось.

Дорога от Александрийска до Москвы была вымощена, и я каждый раз, глядя на чавкающие обочины, мысленно благодарил себя за то, что не пожалел на неё серебра. Конь шёл по камню резво, колёса не тонули, и за тот месяц, пока вся округа сидела по домам, я раз в неделю катался в Москву и обратно.

Ездил по делам, разумеется. И мои люди продавали московским купцам продукцию, пока у конкурентов, если их можно было так назвать, ничего не ехало.

Сталь шла хорошо. Ножи — поясные, кухонные, охотничьи, засапожные, все с клеймом. Ножницы, которые резали сукно, а не жевали его. Иглы, по сотне в берестяном туеске, и за иглами приходили чаще всего, потому что хорошая игла в этом мире была редкостью, а моя не гнулась и не ржавела. Шила. Бритвы, которые я сперва делал для себя и своих, а потом про них прознали другие, и тоже стали заказывать. Напильники. Рыболовные крючки с заусенцем. Лекарский инструмент, который покупали монастыри. Топоры и долота для плотников. Скобы.

Только с продажей свечей пришлось повременить.

Не потому, что не было спроса… спрос был, и ещё какой. Просто стеариновый «воск», который варили у Олены, почти весь уходил на ткань. На полотно, пропитанное смесью воска и сала, которое не мокло и не продувалось. Слава о нём разлетелась быстрее, чем я ожидал. Сначала её взял Шуйский на шатры для своей дружины. Потом о ней узнали купцы, потому как возы, накрытые таким полотном, не промокают в дождь, и товар под ним не гниёт. Потом пришли от Ивангорода, где люди жили в шатрах на стройке у Невы, а там с моря дуло так, что обычный холст не держал. Потом монастырские, на навесы для обозов.

Вот с таким грузом мыслей я в очередной раз и въехал в Кремль.

У ворот меня пропустили сразу, но я заметил, что в охранении много новых лиц. Вернее, не то, чтобы заметил… я это знал, потому что сам это устроил. Просто теперь глаз стал цепляться.

Дело в том, что постепенно шла замена. Моих курмышских сменяли те, кто прошёл обучение у Ратмира и проверку у Глава. Обучение длилось полгода, проверка столько, сколько нужно, и набирались эти люди почти все из служилого сословия. Дети дворян, младшие сыновья служилых, ратники из дружин, которым я сам давал рекомендацию. А вот боярских детей не набирали. Ни одного. Опыт рынд был всем известен, и повторять его никто не хотел… ни я, ни Мария, ни, что удивительно, сами бояре, которые после той ночи предпочитали держать сыновей подальше от Кремля.

Курмышских я переселял к себе, в Александрийск. Дома им строились с весны, и многие перевезли семьи. Но при этом я никого не неволил. Если воин хотел продолжить службу князю, я не держал. Подходил такой человек ко мне, к Богдану или Ратмиру и говорил, мол, Дмитрий Григорьевич, прижился я тут, жена из московских, тесть тут, останусь. И я говорил, что можно, пожимал руку. Вот так за лето набралось человек двадцать.

Однако, если такой воин переходил, то коня, броню и оружие, разумеется, если оно было моё, у него забирали.

Честно признаться, кое-кто обижался. Я понимал. Человек пять лет ходил в моей кольчуге, сросся с ней, а тут снимай. Но ничего дарить запросто так, из-за хороших взаимоотношений, я не собирался. Кольчуга из тигельной стали стоила как хорошая деревня, а я не благотворитель.

Была, правда, одна лазейка. Великий князь, вернее, Мария Борисовна, имела право выкупа снаряжения в полном объёме, но… по моей цене. И тут я не возражал — прибыль с одного воина была немалая, а учитывая, сколько я уже потратил на снаряжение войны с Большой Ордой, я боролся за каждую копейку.

Слишком много казна Великого князя мне уже задолжала.

По последней росписи, которую я отправил Ощере неделю назад, получалось тридцать две тысячи семьсот рублей серебром. И каждую неделю эта цифра росла. Кухни. Чугун на котлы и плиты. Войлок на кадки. Дуб. Сани с железными осями, которых к походу должно было выйти четыре тысячи. Кузницы на санях. Гранаты. Болты. Шатры из воскового полотна. Плата кузнецам Шуйского, плата вдовам, плата плотникам, уголь, сено, овёс, подковы. Когда было взято Казанское ханство, то его казна целиком насчитывала тридцать одну тысячу, а я один уже перерос её.

И всё это мне обещали вернуть после победы. Из добычи и из