Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

— Зачем? — спросил Фёдор. Он смотрел, не отрываясь.

— Чтобы срез был внутри кишки, а не снаружи. Внутри кишки грязь и так есть, ей там место. Снаружи… снаружи утроба, и там грязи быть не должно. Спрятал пенёк и, если нить когда-нибудь ослабнет, всё, что вытечет, вытечет внутрь, где ему и положено быть.

Аппендикс я положил на блюдце. Решил, что потом уберём его в спирт, и оставим как учебное пособие.

Дальше было простое. То есть простое для меня. Проверить, что ничего не кровит, осушить корпией, заправить слепую кишку обратно, туда, где она лежала — не тянуть, не давить, она сама ляжет. Легла.

— Теперь закрываем всё в обратном порядке. Как открывали, так и закрываем. Брюшину первой. Шёлк, непрерывный шов, мелко, чтобы ни щели.

Зашил. Фёдор держал края зажимами, я вёл нить. Инна сказала: «Сто двадцать». И я сразу понял, что она говорит про вдохи в минуту.

— Мышцы не шью. Убираю крючки. Видите, они сходятся сами. Как и обещал. Плёнку над ними шью. Узловыми, четыре стежка. Это самое важное место — если тут разойдётся, будет грыжа на всю жизнь.

Зашил и её.

Оставались кожа с жиром, и тут Фёдор поднял голову и оглядел своих учеников.

— Ты, — сказал он одному. — Иди сюда. Руки мыл?

— Мыл, — парень запнулся под его взглядом.

— Вымоешь ещё раз, со спиртом, и сюда.

Ученик вымыл руки и встал на моё место, а мы с Фёдором отошли ему за спину. Иглу парень держал уверенно, пальцы у него не гуляли. Вспомнил, как я учил Федора, Матвея и Антона шить на кусках кожи. И судя по тому, как парень держал иглу, Федор учил их также.

— Кожу шьём узловыми, — говорил Фёдор ему в затылок. — Стежок кладёшь так, чтобы край шёл к краю, и внутрь его не заворачивай. Сильно не тяни, а то прорежешь кожу. Завязал, отрезал, пошёл дальше.

Шил он медленно, зато ровно, и положил семь стежков. Когда парень закончил, края лежали, как им и следовало, и ни один не подвернулся.

— Корпию давай и повязку. — Перевязывал Фёдор уже сам. — Всё, отходим.

Инна сняла маску с лица Якопо. Дышал он ровно, будто просто спал, и она посчитала ещё с полсотни вдохов, прежде чем кивнуть.

— Дышит хорошо.

Я выдохнул. Всего час работы, и у парня вся жизнь впереди.

Вскоре Якопо перенесли в соседнюю комнату, где стояли кровати для лежачих. Уложили на бок, укрыли. Леонардо сел рядом, потом к нему присоединился Томмазо, который всё это время ждал в сенях.

— Не поить до вечера, — сказал я Инне, хотя она и так знала. — Вечером глоток воды. Завтра утром поднять.

— Поднять? — переспросил один из учеников, тот, кто зашивал.

— Поднять. Посадить, потом поставить, потом пусть пройдёт до двери и обратно.

— Так он же… разрез…

— Это его не убьёт. Запомни. Раненого надо поднимать, как только он может стоять, чтобы кровь по жилам ходила. И это своего рода тоже лечение, главное –всё в меру.

Парень запомнил, по крайней мере мне так показалось.

Инна осталась при Якопо. Мы с Фёдором вымылись: от крови, от спирта, от пота, от того, что оседает на человеке после такой работы, и, не сговариваясь, пошли в соседнее здание.

Учебный корпус я поставил год назад. Ничего особенного. Длинная изба с большими окнами, теперь уже застеклёнными, с лавками в четыре ряда и с вощёной доской во всю стену, на которой Фёдор рисовал углём и стирал. На доске ещё виднелся разбор вчерашней темы занятий — рёбра, лёгкие, сердце, стрелки.

Ученики уже сидели.

Фёдор стёр старые рисунки и взял уголь.

— Ну, — сказал он, — кто первый, какие есть вопросы?

— А если бы мы сегодня не резали? — спросил ученик со второй лавки. — Греть, травами поить, как бабки делают?

— Ты мне сам скажи, что было бы, — решил, что ученик сам сможет додумать последствия. При этом надо было подтолкнуть к правильному ответу. — Червяка ты нынче видел. Каким он был?

— Красный, раздутый, а на конце чёрный.

— Чёрный это что? Разве это хороший цвет для нутра?

Парень пожевал губами, соображая.

— Значит, отмирает, — неуверенно сказал он.

— Стенка у него гниёт. А что бывает со стенкой, которая сгнила?

— Рвётся.

— И что через неё выйдет?

— Гной. В утробу.

— Чем у нас утроба выстлана?

— Брюшиной.

— А что делает брюшина, когда на неё попадает гной? Вспомни, что мы видели, когда я её сегодня вскрыл.

— Она… плакала. Мутным.

— Воспалилась она от одного соседства с червяком, а гноя на ней ещё и не было. Теперь представь себе, что гной пошёл по всей утробе, от печени до самого паха.

Я взял у Фёдора уголь и накорябал на доске живот, криво, как умею. Внутри мешок с хвостиком, рядом второй хвостик с дырой, и от дыры стрелки во все стороны.

— Вот это, — я ткнул углём в стрелки, — воспаление брюшины (перитонит), внутренний ожог. Горит она вся разом. Живот у человека делается доской, тронуть его нельзя, начинается жар с рвотой, пульс сперва частит, а после слабеет. Лежать он не может ни на боку, ни на спине. Так он лежит день, лежит второй, а на третий у него заостряется лицо, вылезает нос и вваливаются глаза. Смерть в такого уже вошла и не дошла до конца, а приходит она на четвёртый день, изредка на пятый.

В избе стало тихо.

— Так что, если бы мы его не резали, — продолжил я, — к вечеру червяк у него лопнул бы. Завтра он кричал бы, и живот стоял бы доской. Послезавтра начался бы бред, а на четвёртый день Томмазо заказывал бы по нему отпевание. Бабкины травы этого не останавливают, да и мои снадобья не остановят. Как только гной пошёл в утробу, резать поздно, то есть резать-то можно, я видел, как это делают, только выживает после такого один из десяти.

Не знаю каким чудом мне удалось спасти Василия Федоровича Шуйского. По мне, так это было не иначе чем чудо.

— А слабительное? — спросил другой ученик. — Оно же чистит.

— Слабительное убивает быстрее прочего. Кишка от него ходит ходуном,