Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Олена хмыкнула. Нува ничего не сказала, но взглянула на Иву так, что я понял — Нува что-то знает.

— Значит, у тебя ещё один почитатель, — сказал я. — Иван, Ильдар, Митрий, теперь фрязин. Сестра, ты бы поаккуратнее. Скоро пальцев на одной руке не хватит считать.

Ива усмехнулась.

— Насчёт него, — сказала она, — можешь точно не переживать.

— Это почему?

— Потому.

Она сказала это спокойно, без насмешки или обиды, а как о само собой разумеющемся, и вернулась к орешкам.

Я не стал допытываться, потому как примерно понимал, что она имеет в виду. Якопо был человеком культуры, а Ива общалась с воинами. По сути, у них нет ничего общего.

Просидели мы ещё полчаса. А потом я поднялся из-за стола и Олена тут же направилась за мной.

Ещё через пять минут я уснул, пока она делала мне массаж, и сон был такой добрый. Мне снилась Алёна с Сашей… моим сыном. Они махали мне и пытались что-то сказать. Я шёл к ним через мост и, когда оставалось совсем немного, меня разбудили.

Глава 21

Утром через слегка приоткрытое окно я услышал, что кто-то долбит в дверь, а потом послышалась итальянская речь вперемешку с русской.

Из всего этого крика я разобрал только два слова: «боярин» и «Якопо».

Внизу переминался с ноги на ногу Леонардо. Увидев меня, он чуть ли не накинулся на меня.

— Якопо… живот.

— ЧТО С ЖИВОТОМ? — тряханул я Леонардо, хотя это было непросто. У того габариты были ничем не меньше моих. — По-русски говори.

— Болит всю ночь, очень болит. Под утро кричать стал.

— Где болит? — спросил я.

Тогда Леонардо согнулся и обхватил себя поперёк.

— Так лежит и не даёт трогать.

— Ел что?

— Орехи вчера ел, много. Потом был ужин. Ночью стало плохо, рвало один раз.

Что у парня в животе, я уже понимал, но вслух говорить не стал, чтобы фрязин не завыл раньше времени. Обулся, велел Олене поднять слуг и гнать к Фёдору и к Инне, и передать, чтобы через полчаса оба стояли в лекарской избе. Сходил за сумкой на второй этаж, подхватил её и вышел следом за Леонардо.

На дворе только светало, вокруг всё было мокрым после ночного дождя. Благо сделаны нормальные дороги, а то сейчас бы пришлось хлюпать по грязи. Мы обошли лужу у колодца и почти бегом добрались до дома, отданного итальянцам.

Якопо лежал на лавке у печи.

Лежал на правом боку, поджав правую ногу к животу, и держался за живот обеими руками. Лицо уставшее, покрытое испариной. Губы обкусаны. Рядом сидел Томмазо и держал ему голову, а с другой стороны стояла Прасковья с мокрым полотенцем. Судя по глазам, парня она уже похоронила.

— Отойдите, — сказал я. — Томмазо, держи ему руки, чтобы он мне не мешал. Леонардо, переводи.

Я сел на край лавки.

Первым делом посмотрел на Якопо. Ногу поджал именно правую, левая лежала свободно. Это уже кое-что говорило. Потрогал лоб: горячий, но не пылает. Взял за запястье. Пульс частил, около сотни в минуту. Велел показать язык, он был сухой, обложенный* (т.е. покрыт налётом — слоем из бактерий, отмерших клеток эпителия, остатков пищи и прочего. Такой налёт может быть разным по цвету (белый, желтоватый, серый и др.) и плотности).

— Когда началось?

Леонардо перевёл. Якопо выдавил несколько слов сквозь зубы.

— После ужина. Сначала болело здесь, — Леонардо показал на пупок. — Тупо. Как… как если объелся. Потом ночью стало хуже, и боль… ушла сюда.

Он показал вниз и вправо. И у меня в голове всё окончательно сложилось.

Боль начинается у пупка и уходит в правый низ живота. Первый признак, который в моей прошлой жизни знал каждый врач.

— Пусть ляжет на спину. Ноги согнуть.

Томмазо помог. Якопо застонал. Я задрал рубаху.

Живот был плоский, парень худой, и я видел, как он дышит только грудью — живот в дыхании не участвовал, он его берёг. Положил ладонь на левую сторону, ощупал — мягкий. Повёл ладонь вправо, вниз, к тому месту, где подвздошная кость — под ладонью мышцы были напряжены.

Нажал и он тут же вскрикнул.

— Что вы делаете⁈ — Леонардо шагнул ко мне.

— Проверяю. Стой, где стоишь, а то в ухо заряжу. — Надо было видеть лицо Леонардо, когда он услышал от меня угрозу. Угроза сама сорвалась с языка, но он начал мне мешать, а я всё-таки не железный и имею право на эмоции.

Он отступил, и я продолжил осмотр.

Надавил слева. Он дёрнулся справа. Ещё один признак. Велел кашлянуть… кашлянул и схватился за правый бок. Ещё один. Попросил поднять правую ногу прямой, придержал колено… застонал.

— «Хватит, — подумал я, — тут всё и так ясно!»

— Ну что ж, — сказал я и опустил рубаху. — Червяк.

Никто в комнате ничего не понял.

А я сел поудобнее и стал объяснять, что у человека в правом боку, там, где тонкая кишка входит в толстую, есть слепой мешок. Переводя на современный язык, слепая кишка. От него отходит отросток — тонкий, в мизинец, буквально с червяка длиной, и называют его слепой, потому что он никуда не ведёт. Зачем Господь, или эволюция, его сделал при создании человека — я не знал.

— И тогда что? — спросил Леонардо тихо.

— И тогда человек умирает. Здесь это зовут… — я подумал, как это зовут здесь.

Но здесь это не имело названия. То есть люди от этого мрут, и мрут часто, каждый год, в каждом городе, а названия болезни нет. Говорят по-простому, что живот схватило. Или заворот кишок. Или резь в утробе, надсада, сглаз, испортили. Греют живот, поят травами, дают слабительное, зовут бабку, и от слабительного червяк лопается быстрее, а потом через три дня зовут попа. И никто не знает, что там, внутри, был червяк с мизинец, и что вырезать его… полчаса работы.

(От авторов. Воспаление червеобразного отростка, то есть аппендицит, как отдельную болезнь опишет американский врач Реджинальд Фитц только в 1886 году. До этого больные умирали