Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

со знанием дела ответил Гунн, тряся стакан с костями. — У меня семь. Львов в цирке больше нет. На прошлых играх всех побили, а новых не везут. Дорого. Теперь или голову рубят, или плетью секут. Десять ударов флаггеллой, и мяса на спине как ни бывало. Бараньи кости туда вплетают и крючья бронзовые. Вот ведь зверье в префектуре у нас. Не приведи бог попасться. Бр-р…

— Одиннадцать! Давайте купцу ребра переломаем, — осмотрительно предложил Секунд, сгребая выигрыш. — Тут главное — не увлечься, а то еще убьем к демонам. Если с холодной головой к делу подойти, этот дерьмоед жив останется и полгода в постели пролежит. А мы с вами порадуемся, братья…

— А грамматику точно надо уши отрезать, — уверенно заявил Гунн. — Он про мамку плохое сказал.

Чудовищный по силе удар мокрым полотенцем едва не сбил Гунна наземь. Он прикрыл глаза и застонал. Мальчишка увидел самое страшное, что только может быть в жизни: разъяренную маму. Второй удар снес на дорогу тщедушного Франка, а Секунд и Прим просто сжались в комок, прикрыв головы руками. Сопротивляться они и не думали.

— Быстро в дом! — закричала Зоя, хлеща их без остановки. — Я вам сейчас устрою! Ну, думала, дал господь счастья под старость лет. Думала, выросли мои олухи! Размякла, нюх потеряла! А ты чего скалишься, Купидон? — заорала она, увидев в окне хохочущего мужа. — Я сейчас приду, и тебе достанется! За что господь карает меня дурнями!

— Так их, Зоя! — завизжала из своего окна Мириам. — Так их! Они лавку с медью обнесли в Заречье. Третьего дня видела, как деньги делили.

— При-им! — заверещала Зоя. — Негодяй такой! Тебе же нельзя!

— Да я не крал, ма! — раздался из подъезда жалобный голос. — На стрёме стоял… А-ай! Да чего дерешься? Сама же сказала, братьев не бросать.

— Жениться нельзя, дурак! Демоны с ней, с лавкой!

Все оставшееся до ночи время Субуранский спуск наслаждался отчаянными Зоиными воплями, свистом ремня и клятвенными обещаниями сыновей. Люди останавливались, благоговейно слушали, крестились и шли по своим делам. Кому повезло жить напротив, высовывались из окон, радуя себя редкостным по накалу страстей зрелищем, орешками и вином. Кому повезло меньше, сели на стулья, взятые в термополии. Крисп заботливо обнес всех чашами и разлил. Люди слушали, со знанием дела считая удары и отмечая достойную всяческого уважения стойкость Зоиных сопляков. Никто из них не плакал и не просил пощады. Лишь обещали, что не пойдут больше воровать, но делали это не слишком уверенно. А еще обещали, что бить какого-то Новата не станут, а тем более резать уши господину учителю… Хотя этот Новат — говнюк, а учитель еще хуже.

— До чего же хорошо у нас в Субуре, — сказал вдруг Крисп, собирая мелочь за вино. — А люди! Люди какие замечательные!

— И не говори, сосед, — прогудел грузчик Зенон. — Благословенное место. На Палатин его не променяю. Свадьба, значит… Вот Марк приедет, гульнем.

1 Почему-то воробьи считались у римлян распутными существами. Фраза «похотливее воробьёв весной» была расхожей идиомой.

2 Стипендией в Риме называли любые денежные выплаты. Помимо стипендии часть жалования выдавалась натурой: едой, маслом, солью или тканями.

3 Брак в Риме считался договором семей. Чина венчания еще не существовало. Было сцепление рук (dextrarum iunctio) как символический жест, поцелуй жениха и невесты и торжественное шествие. Жену вводили в дом мужа, после чего брак считался совершенным. В состоятельных семьях важное значение имел письменный договор.

4 Система образования делилась три ступени: начальная школа, грамматическая школа, риторическая школа. Юристов учили отдельно. Глава школы — грамматик, как правило, был одновременно и учителем, и директором, и владельцем.

5 В Риме в голодные годы практиковалось изгнание чужаков и тех, кто не имеет постоянного заработка. Историк Аммиан Марцеллин, описавший такую ситуацию в 380-х годах, сам был выдворен из города. Он с горечью отметил, что изгнали всех философов и риторов, но при этом оставили 5000 мимических актрис, их прислужников и даже тех, кто притворялся их прислужниками.

Глава 21

Не так уж много вещей оказалось у целого сенатора. Пара сундуков и несколько корзин. В них поместилась вся жизнь славнейшего Флавия Меммия Руфина, отбывающего в свое новое имение. Папа Бонифаций не стал жадничать, дал хорошую виллу в Карфагенской Африке, в дне пути до порта.

— Я пока обживусь на новом месте, Марк, — напутствовал сенатор своего прокуратора. — Госпожу и моих дочерей привезешь следующей весной, как взойдут Плеяды. Раньше не нужно, не рискуй. Я приведу в порядок документы на собственность, подготовлю дом, вникну в дела…

— Да, господин, — кивнул Марк, изо всех сил стараясь не расхохотаться. — Госпожа, ваши дочери и оставшиеся вещи будут доставлены в целости. Посажу их на корабль в Неаполе. Они мигом домчат в Карфаген.

Он понял, в чем дело. Устал сенатор от своего курятника. Хочет немного порадоваться свободе. Может, рабыню для утех себе купит. Женщины ливийцев бывают сказочно красивы.

— Флора скоро уедет в Бруттий, к мужу, — продолжил Меммий. — Приданое выплачено, договор подписан. Нечего ей тут торчать. Проведем пир, введем в дом, и она останется там навсегда. А Летиция поедет в Палестину, к тетке Мелании. Это вопрос решенный.

И тут на приданом сэкономил, подумал Марк. Беда все-таки с этими девками. Одно разорение. А ведь ничего в наших отношениях не меняется, мелькнула здравая мысль. Как приходил корабль с зерном и маслом, так и будет приходить. А я через Павла буду деньги переводить в Карфаген. Там тоже менялы есть. Или теперь все изменится? Он ведь может и сам продавать… А вот это плохо… Зерно по оптовой цене — немалое подспорье для пекарни.

— Как господин хочет дальше вести дела со мной? — почтительно спросил Марк. — Для африканской виллы прокуратор не нужен. Остается рынок на Целии, и его аренда. Так то работа пустячная.

— Я думал об этом, — сенатор потер пальцами виски. — Купцы-фрументарии могут забрать зерно прямо с виллы. Но мне видится, отвезти его в Рим будет куда выгодней. Я не стал бы заниматься этим, но у меня есть ты, Марк. А у тебя есть пекарни. Я рассчитываю выручить хорошие деньги сам, а не кормить каких-то купчишек.

— Весьма разумно, господин, — с облегчением вздохнул