Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

— Пошли к отцу! — потянула Фауста за руку. — Он не откажет, я знаю.

— Марк не велел жениться, — поморщился Прим.

— Разрешит, — уверенно заявила девчонка. — И вообще, он мне не отец.

— А мне как отец, — хмуро ответил Прим. — Лучше любого отца.

— Ты меня не любишь? — залилась слезами Фауста. — Ну так сказал бы. Чего голову морочишь? Чуть до греха не дошли. Кто узнает, позору не оберешься. Я тогда вообще никогда замуж не выйду. Скажут, что порченная.

Она посидела, похлюпала носом и заявила:

— Он не жениться тебе не велел. Сказал, что тебя судьба великая ждет. Что дьяконом станешь, а может, и целым пресвитером. А раз так, то нельзя нам будет вместе спать. Можем как брат с сестрой жить. Так я согласна. Кувырки в постели — не главное в жизни. Главное — семья.

* * *

— А что, — не поверил Гунн, слушавший рассказ брата с приоткрытым ртом, — если дьякон, даже к шлюхам нельзя?

— Нельзя, — обреченно кивнул Прим. — Из сана извергнут.

— Да в задницу такую службу, — хмыкнул Секунд. — Хотя Фауста — девка правильная. И не дура, как иные бабы. Франк, не спи! Тебе бросать.

* * *

— Ну и зачем тебе это? — обнял Фаусту Прим. — Ты хорошая. Ты себе еще мужа найдешь. Если мне придется церкви служить, то как нам жить потом?

— Я сразу детей тебе рожу, а дальше, как бог даст, — решительно заявила девчонка. — Я взрослая уже, иных в двенадцать замуж выдают, а мне четырнадцать летом. Нет, осенью… Да нет, летом. Мамка сказала, тепло было. Ну что, идешь?

— Пошли, — решительно встал Прим.

Они выскочили на улицу и не сговариваясь, взяли друг друга за руки. Прошли, прожигаемые насквозь понимающими взглядами соседок. Но теперь им было плевать. Прим сжал тонкие пальцы Фаусты и понял, что все остальное неважно. Как будто всегда эту руку держал. Они вошли в жаркую сутолоку пекарни, где и увидели Тита. Он, голый по пояс, громогласно указывал мастерам, чтобы хлеб вынимали. Потому как подошел.

— Чего вам? — повернулся он к дочери. Заметил сцепленные руки и сел на скамью, потеряв силу в ногах. — Что, уже? Прибью…

— Не было у нас ничего, господин, — упрямо посмотрел на него Прим. — Она не такая, чтобы без родительского позволения с мужчиной лечь. Отдай ее за меня. Я ее никогда не обижу. И работой морить не буду. Я сейчас экзорцистом в церкви, стипендию (2) получаю, хлеб, масло и вино. Года три-четыре пройдет, до аколита дорасту. А там, глядишь, и дьяконом стану. Она всегда будет сыта.

— Марка нет, — растерянно промямлил Тит. — Он опять в Капую поехал.

— Марк мне не отец, — заявила Фауста. — Прости меня, батюшка. Глупая я, не подумавши иногда говорю. Молю тебя, дай мне счастливой быть. За Прима замуж хочу. Знаю, что недолгое счастье у меня будет, но я каждым денечком наслаждаться буду. Сколько попустит господь. А дальше стану мужу своему служить, как верной жене пристало.

— Да я смотрю, вы уже и руки сцепили (3), — обреченно вздохнул Тит. — И губы у обоих распухли. Первый поцелуй, стало быть, тоже был… Ладно, зятек, пусть Зоя зайдет… Если она согласна… А с чего бы это ей несогласной быть? Хм-м… Да и кому ее согласие нужно? Отца нет, года у тебя взрослые. Сам можешь свою судьбу решить. Согласен я.

— По рукам! — протянул ладонь Прим, и Тит пожал ее. Сделка состоялась.

— Угощение надо выставить, отец, — сказала Фауста. — И музыкантов. И факелы чтобы несли, когда меня в дом мужа поведут. И приданое за меня хорошее дай. Я ничем не хуже Леты.

* * *

— Так у тебя что, жена скоро будет? — Франк открыл в изумлении рот. — Дотоптала тебя все-таки Фауста. Зверь-девка, не упустит своего. А я-то думал, у меня день дерьмо был.

— А у тебя что случилось? — повернулись к нему братья. — Ты же у нас умник, в настоящую школу ходишь.

* * *

Грамматическая школа (4), в которую ходил Франк, босякам не по карману. Тут нет сыновей сенаторов, все больше дети чиновников и богатых купцов. К небожителям учителя ходят на дом. Здесь нет никого, кто жил бы в Субуре, и кто хотя бы раз в жизни был по-настоящему голоден. Франк сильно выбивался из общей массы. Он ведь сын шлюхи, не знающий своего отца. Он нищий по сравнению с этими людьми, и после занятий ему приходится бежать на службу. Флавий Виктор уже начал платить кое-что, но взамен и требовал немало. Франка ждала гора таблиц, которые нужно переписать начисто.

Друзей в школе у него не было. Да их и быть не могло. Щуплый девятилетний мальчик с замашками уличного воришки не вписывался в этот круг. Ему бы сидеть тихо и подлизываться к богатеньким ученикам, занимая подобающее место. Но нет. Как и многие, кто неистово мечтает выбраться из грязи, Франк непрерывно доказывал, что умнее всех. И на его беду, у него это стало получаться. Сюда ведь берут с одиннадцати лет, но он прошел в девять, потому что прочитал наизусть Энеиду. Господин учитель даже всплакнул от умиления, и в школу Франка зачислил без разговоров. Читать и писать тот умел, а уж счет знал получше наставника. Новые цифры, ползущие из Латеранского дворца в диаконии и купеческие лавки, в грамматических школах пока не прижились. Надменные педагоги считали кощунственным менять то, что установлено великими.

— Ученик Квартус! Квартус! Я к тебе обращаюсь!

— Да, магистр, — вскочил Франк, который и впрямь задумался. А еще он так и не научился откликаться на собственное имя. Оно ему было чужим. Он Франк, и точка.

— Что я сейчас сказал? — строго посмотрел на него наставник. — Можешь повторить?

— Как прикажет магистр, — кивнул Франк. — Вы вошли в класс и сказали: «здравствовать вам, отроки». А потом приказали развернуть свитки с Илиадой. Потом вы велели Новату не вертеться, а Никию — не ковырять в носу. Потом подняли Агафона и приказали ему прочитать первый стих. Он сказал: Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал… Простите, господин