К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

было догадаться, что Голощапов не станет метаться в темноте наугад, пусть и застигнутый врасплох. Он знал уезд лучше любого из нас, знал дороги, заставы и, самое главное людей на постах, и потому единственный его расчёт должен быть на то, чтоб уйти быстро, воспользовавшись привычными путями.

Но при этом путь его наверняка будет окольный. И готов биться о заклад, что пролегать он будет через городскую управу.

— Господин полицмейстер, — сказал я, обращаясь к Шустрову. — Уверен, что глава перед тем, как покинуть город, явится в управу. Там и следовало бы его… перехватить, Иннокентий Карпович.

Я вытянул руку и показательно сжал в кулак. Полицмейстер смерил меня взглядом.

— Сведения точные, — ровно и веско проговорил я.

Шустров задумался, но все же коротко кивнул.

— Проверим…

Экипажи подготовили тотчас.

— Прошу, — сказал городничий, указывая на экипаж. — Нам нельзя терять ни минуты.

Я поднялся на подножку и уселся вслед за Алексеем Михайловичем и Михаилом Апплоновичем. Отец ревизора выразил желание лично принять участие в преследовании, хотя мог бы с комфортом ожидать его хоть в гостинице, а хоть и здесь, в особняке.

Дверца захлопнулась, дёрнули вожжи, и лошади рванули с места так резко, что фонари особняка мгновенно остались позади.

— В управу! — скомандовал Шустров.

Наш экипаж вылетел на узкую улицу так стремительно, что кучер едва удержал лошадей на повороте, и колёса едва не ушли в юз на влажной мостовой. Впереди мелькали редкие фонари. Городничий сидел напротив меня и заметно нервничал.

— А ведь уйдёт… — процедил он.

Вскоре впереди показалась тёмная громада уездной управы, выступавшая из ночи строгим прямоугольником, освещённым всего несколькими фонарями у крыльца.

Первым я заметил экипаж. Он стоял чуть в стороне от крыльца, под самым фонарём, так что свет падал прямо на тёмный лакированный бок кареты и на лошадей, которые терпеливо переминались на месте. Увидев его, я невольно подался вперёд, и ревизор тотчас проследил за моим взглядом.

— Остановить, — распорядился полицмейстер, и кучер, будто только того и ждал, мгновенно натянул поводья.

Экипаж замедлил ход и остановился почти окно в окно поравнявшись с экипажем главы. Полицмейстер первым распахнул дверцу и сошёл на мостовую. Мы последовали за ним.

Кучер сидел на козлах и нервно поглядывал на крыльцо управы. Увидев нас, он поспешно снял шапку и поклонился.

— Чей экипаж? — спросил полицмейстер без всяких предисловий.

Кучер замялся, но ответил:

— Господина городского главы, вашбродь.

— Где же он сам?

Кучер невольно оглянулся на двери управы.

— Вошли-с недавно. Велели ждать…

— Один? — спросил Михаил Аполлонович.

— Один-с, — поспешно ответил кучер. — Спешили очень. Сказали, дело срочное, лошадок не распрягать.

Полицмейстер обменялся быстрым взглядом с Михаилом Аполлоновичем.

— Значит, успели, — шепнул ревизор.

Я поднял глаза на тёмные окна управы. Ни одно из них не светилось, узкая полоска света пробивалась только из глубины крыльца, где оставалась приоткрытой дверь.

Полицмейстер повернулся к нам:

— Господа, времени у нас мало. Полагаю, медлить более невозможно. Действовать необходимо немедленно и при этом без лишнего шума. Если он занят бумагами, значит, время работает против нас.

— Верно, — поддержал Михаил Аполлонович. — Главное — не дать уничтожить документы. Нам следует войти немедленно.

Шустров, однако, поднял ладонь, останавливая начавшееся было движение.

— Войдём, — сказал он. — Но не все сразу. Господин ревизор, полагаю, вы с вашим писарем подниметесь в кабинет городского главы. Бумаги он будет искать там.

— Разумно, — согласился Алексей Михайлович.

Городничий повернулся к Михаилу Аполлоновичу.

— Ваше превосходительство, прошу остаться здесь. Если он попытается покинуть здание, экипаж должен быть под наблюдением.

Михаил Аполлонович не возразил, принимая предложенную роль.

— Я же обойду здание с заднего двора. Если он попытается выйти через служебный ход, я его перехвачу.

— Господа, — поторопил я, — действуем.

Ревизор первым поднялся по ступеням, я последовал за ним. За спиной послышались удаляющиеся шаги полицмейстера, обходившего здание по тёмному двору, а у экипажа остался неподвижный силуэт Михаила Аполлоновича.

Ревизор толкнул дверь, и тяжёлая створка бесшумно подалась. Ещё два шага, и дверь за нашими спинами мягко закрылась, отсекая слабый уличный свет. Мы двинулись по коридору. Шаги глухо отдавались под сводами.

Мы подошли к лестнице. Деревянные ступени уходили вверх, в полумрак. Там, наверху, человек, привыкший распоряжаться судьбами других, сейчас, вероятно, торопливо перебирал бумаги, пытаясь успеть раньше нас.

Ревизор остановился у подножия лестницы и на мгновение прислушался.

— Вы слышите? — спросил он.

Я нахмурился. Сначала казалось, что в здании по-прежнему царит тишина, но затем из глубины верхнего этажа донёсся едва заметный звук, похожий на скрип выдвигаемого ящика или на быстро закрываемую дверцу шкафа.

Ревизор медленно поднял взгляд на лестницу.

— Значит, мы не ошиблись, — произнёс он тихо.

Он поставил ногу на первую ступень, и старая доска едва слышно скрипнула под его весом. Мы начали подниматься, стараясь ступать осторожно, но всё равно каждый шаг казался слишком громким в неподвижной ночной тишине. Свет лампы снизу постепенно гас, и верх лестницы тонул в полумраке, где уже едва угадывались двери кабинетов.

На последней ступени ревизор остановился и медленно выдохнул, очевидно, собираясь с силами перед разговором, который должен был поставить окончательную точку в ночных событиях.

Свет пробивался из-под двери кабинета узкой полосой, лежавшей поперёк коридора, как немой указатель, не оставлявший сомнений, куда нам следует идти. Мы двинулись к нему, стараясь ступать как можно тише, хотя старые половицы всё равно предательски отзывались сухим скрипом.

Дверь кабинета городского головы оказалась приоткрыта. Мы остановились в двух шагах, и ревизор поднял руку, призывая к осторожности. Изнутри доносились приглушённые звуки — быстрый шорох бумаги, скрип выдвигаемого ящика и глухой удар, будто что-то тяжёлое опустили на стол.

Алексей Михайлович осторожно толкнул дверь, и она подалась почти без звука. Кабинет оказался залит мягким жёлтым светом лампы, стоявшей на письменном столе. В его круге видны были раскрытые папки, стопки бумаг и несколько печатей, разбросанных небрежно. Хозяин комнаты уже не заботился о привычном порядке. Шкафы у стены беспомощно распахнули свои дверцы, ящики стола были выдвинуты, а один, перевёрнутый, лежал на полу у ножки кресла, и из него высыпались аккуратно перевязанные пачки документов.

У окна же, спиной к нам, стоял Голощапов. Он не обернулся, продолжая читать лист, что держал в руках, и только спустя несколько секунд медленно положил его на стол.

— Я полагал, что вы всё же появитесь немного позже, — признал он. Звучало это так, будто мы проявили невоспитанность, кинувшись в погоню.

Голощапов повернулся. Его лицо выглядело усталым, но не растерянным, словно он уже успел примириться с неизбежным исходом.

— Господа, — сказал он, слегка поклонившись, — вынужден признать, что ночь выдалась