Сестра моя - Иви Тару

Рада не слышала, о чем переговаривались воевода с посадником. Ей было важно убедиться, что среди убитых нет знакомых ей лиц, что не Яр лежит на земле среди прочих. Но вроде нет. Убитых она издали все ж узнала, те самые, что с Хватом по лесу шастали. Да и с чего Яру тут быть? Он же со своими сотоварищами купцов не грабил. Сзади сильно напирали: пришедшие позже тоже хотели все увидеть собственными глазами, чтобы потом дома рассказать домашним все подробно. Рада выкрутилась из толпы, пробежала вдоль торговых лавок, тоже забитых людом, и пошла к дому.

В избе ее встретил хмурый Венрад. По его лицу Рада поняла, что услышит что-то плохое. И точно.

‒ Переслава жалуется на тебя, ‒ вздохнул он. ‒ Говорит, ты дочь ее убить пыталась.

Рада так и села на лавку.

‒ Да пошто? Пошто хулу наводит? Не было такого. Вот у Зорьки самой и спроси. Она скажет.

‒ Да я понимаю, ‒ Венрад вздохнул. ‒ Боягорд Миловзору расспросил, она тоже говорит, что не было. А все же беречься тебе надо, дочь. Злые языки, что жала змеиные, погубят тебя, оглянуться не успеешь.

‒ Ой, ли! ‒ усмехнулась Рада. ‒ То я раньше о себе всякого не слышала? Или ты боишься, что замуж меня никто не возьмет? Так ведь и так желающих нет.

‒ Было бы невеста ‒ жених найдется, ‒ пробурчал Венрад. ‒ Что ж, ты вековухой остаться хочешь? Ты ж, смотри, какая красавица, жаль будет, если зазря пропадет.

Рада повела плечами, вздохнула и вдруг решилась.

‒ Батюшка, а ведь я на мать похожа? Правда?

Венрад как-то сразу застыл, будто в ледяную воду ступил и замерз тут же. Потом все же кивнул.

‒ А какая она была? ‒ Рада смотрела так умоляюще, что у Венрада сжалось сердце.

‒ Красивая, ‒ сказал он, ‒ и добрая, ‒ голос его сорвался, он закашлялся.

Рада сбегала за водой, подала. Но Венрад напрасно надеялся, что на том расспросы кончились. Дочь не отставала, и тогда он решился. Сходил к себе, принес небольшой берестяной короб. Рада узнала его ‒ тот самый, что она из горящей избы в Лосинках вынесла. Что в нем, она доселе не знала: Венрад не говорил, а лезть без спроса никогда бы не решилась.

Отец поставил короб на стол, открыл. Рада сунула нос и немного разочаровалась. Ничего интересного ‒ какая-то тряпица. Венрад вытащил, развернул. Женская рубаха. Лен со временем от долгого лежания потемнел, но когда-то белоснежным был. По вороту, оплечьям и подолу шла тонкая вышивка шелковой нитью красного цвета. Рада ахнула ‒ красота какая! Она погладила руками ткань и узор на ней.

‒ Материна? ‒ догадалась внезапно.

Венрад кивнул, пошарил рукой в коробе, вытащил шелковый мешочек, развязал, осторожно вытряхнул на ладонь что-то блескучее.

Рада снова ахнула, узнав височные кольца. Золотые, с подвесками из самоцветных каменьев. Четыре штуки их насчитала. По две, стало быть, с каждой стороны.

‒ Можно? ‒ она протянула руку и, получив их, залюбовалась. ‒ Раньше почему не показывал?

Венрад смотрел, как сияют глаза девочки, которую он растил и любил, как родную, и хотел, но не мог сказать правду. Боялся, что чужим для нее сразу станет, хотя понимал, что зряшние это страхи, ну а вдруг? Слово не воробей ‒ потом не поймаешь. Нет, надо еще немного подождать. Все в руках судениц, как суждено, так и сбудется.

Рада рассматривала вышивку, потом вдруг убежала и вернулась с пояском, который вот недавно закончила. Показала отцу.

‒ Смотри, узор такой же! Я ведь его сама придумала. Считала, что придумала, а ведь это материн. Значит, она мне подсказала!

Рада закружилась по горнице, засмеялась, рубашку к лицу прижимая. Венраду тоже стало радостно, от сердца отлегло, давно он хотел дочери наследство ее отдать, да все сомневался. Рубаху, в которую был завернут младенец, он тогда выстирал, просушил как следует и в короб запрятал, но помимо этого в меховом кульке он нашел и вот этот мешочек с кольцами. Кольца дорогие, тонкой работы. Может, из купецкой семьи или огнищан мать была, да кто теперь знает. Сейчас он смотрел, как Рада приложила к вискам кольца и пытается рассмотреть себя в отражении серебряного сосуда, который стоял на полке.

‒ Красиво? ‒ спрашивала она.

Это ли Рада, которая к украшениям всю жизнь равнодушна была? Кольца, если и носила, то самые простые бронзовые, и вообще, предпочитала без них обходиться, хотя Венрад исправно подарки и все нужное девице привозил.

‒ Красиво. Вот замуж пойдешь, наденешь. Пока не стоит.

Рада скривила губы, подумала и кивнула.

‒ Да. Не стоит, а то еще позавидует кто.

‒ Ну вот, ‒ согласился Венрад с этим ее выводом, хотя сам имел в виду другое, ‒ то и верно.

‒ А что до тетки Переславы, ‒ вспомнила вдруг Рада, ‒ так она давно меня не любит, с самого начала. За что только, не пойму. Вот и наговаривает зря. Мы друг против дружки вражды не имеем. Могу перед богами поклясться, что никакого вреда ей не творила.

Венрад хотел еще что спросить, что-то очень важное, но тут в дверь стукнулись. Пришла Зо́ря, и Рада увела ее к себе в светелку. Охотничье чутье так и не оставившее его за все время жизни в Кологориве, подсказывало, что не все ладно в доме побратима: и с Переславой, и дочерью ее, и главное, с самим Боягордом. Мрачнел он с каждым днем, лицом темнел, от еды отказывался, словно не лезла в него пища праведная, глаза порой лихорадочно блестели. Болен чем-то, да не признается.

Глава 22. Обретение и потери

Княжий двор стоял недалече. Перенег возглавлял процессию. Двое мечников вели Яра с Хватом, сзади шагал Сечень, держа руку на перевязи меча. Топа с боков напирала, и он всерьез опасался, что пленных попытаются отбить.

На шум из ворот высунулись гридни, узнав Перенега, дозволили ему войти. Через какое-то время ворота отворились, но во двор пустили не всех: праздных зевак за воротами оставили.

Шум утих, люди оглядывались, перешептывались, тыкали рукой в расписные балясины на крыльце и крытые переходы между избами на высоких столбах.

Князь Любомир вышел из хором, встал, широко расставив